Святой Георгий убивает дракона, иллюстрация из Бревиария Мартина Арагонского, 15 век.

Это песенку я подслушала в оффлайне в те времена, когда у меня ещё не было компьютера. Так что я не знаю, кто её автор. В сети её тоже нет — за исключением пары форумов, где я сама же её и выкладывала.

Биться с драконами очень легко.
Встанем пораньше — ведь цель далеко,
Самый надёжный надёнем доспех,
Лошадь седлаем, и ждёт нас успех.

Мы не забудем большое копьё,
Прадеда меч, что без промаха бьёт,
Восемь канатов — дракона вязать,
Если задумает он убежать.
Восемь канатов — дракона вязать,
Или к принцессе на башню влезать.

Ну, а дракон нас, конечно, не ждёт —
Чью-то корову степенно жуёт,
Мирное пастбище спалит огнём
И богатырским забудется сном.

Можно подъехать, ударить копьём,
Только мы спящих драконов не бьём.
Мы ему весело в рог подудим:
Пусть выползает, а там поглядим.

Ну и голов у него, что не счесть!
А обещали, что их только шесть…
Ростом, сказали, не выше слона —
А за драконом гора не видна.

Как хорошо, что принцессы здесь нет!
Рыцарский весь позабыв этикет,
Я вынимаю прадедовский меч
И отрубаю все головы с плеч.

Вот и победа, окончен поход;
Можно домой — ведь принцесса нас ждёт…
Только на свете хватает голов,
Что пастбища жгут и глотают коров!

Также рекомендую:

1. Лист и Кубик
2. За курьи ножки
3. Наблюдение

Миниатюра из Манесского кодекса (Codex Manesse, ок. 1300 г.), изображающая Ульриха фон Лихтенштейна (средневековый поэт-миннезингер, рыцарь, политик, ок. 1200 — ок. 1275/1277).

Ноги рыцаря по щиколотку вязли в песке пустыни; песок набивался в башмаки и не хотел их покидать. Башмаки тяжелели.

— Коня… Коня… Полцарства за коня… — рыцарь снял шлем и растерянно огляделся: — Кто это сказал?¹

Пустыня молчала, и даже завалящего миража не желала показать на горизонте. Путник хотел надеть шлем обратно, но передумал и сунул его под мышку:

— Вернусь домой — скажу кузнецу, чтоб изобрёл забрало. Сил моих нет… — рыцарь вытер лоб краем плаща и попытался закинуть этот край на голову. — Если бы у меня было полцарства, в нём было бы и коней сколько угодно, и воды… — он поволок ноги по песку. — Если бы у меня было полцарства… я бы не таскался по чужим пустыням… сидел бы себе дома и воевал с соседями… под дождиком… с обозом… и с тёплым одеялом…

Ночью рыцарь продрог («А говорили, в пустыне жарко…» — бормотал он, стараясь не лязгать зубами), а теперь приближавшееся к зениту солнце пекло всё сильнее. Время от времени путник оглядывался на собственные следы, стараясь, чтобы путь оставался прямым и никуда не вихлял: деревьев со мхом здесь не было, а солнце и звёзды стояли не так, как дома, и не давали найти север. «Говорил мне папа, — вздыхал рыцарь, — учи, сынок, астрономию…»

Он взобрался на вершину очередной дюны, огляделся и тихо взвыл:

— Ну где ж эти горы?!.. — глубоко вздохнул и начал спускаться: — В сердце, говорят, пустыни…

Правая пятка заскользила по песку. Рыцарь потерял равновесие, и к подножию дюны прибыл на пятой рыцарской точке; отплевавшись от песка, подобрал оброненный шлем, поднялся на ноги и оглянулся назад, стараясь восстановить направление:

— Говорил мне папа: учи, сынок, географию…

Становилось жарче. Рыцарь пытался натянуть плащ на голову, но плащ упорно сползал, а солнце забиралось всё выше. Прошлый полдень путник провёл в чахлом оазисе под тремя пальмами, но сейчас впереди не было ни оазиса, ни кустика колючки, и лишь барханы тянулись до самой кромки горизонта. На небе не было ни облачка, а воды в бурдюке оставалось кот наплакал.

— Говорил мне папа: учи, сынок, страноведение…

Рыцарь споткнулся и растянулся на песке. А когда хотел встать, понял, что вокруг него лежит тень. Он поднял голову и увидел спускающийся с небес силуэт с перепончатыми крыльями.

«Здесь? А говорили — в горах, в самом сердце пустыни…» — рыцарь поднялся на четвереньки и нетвёрдой рукой потянул из ножен меч; рука с оружием перевесила, и рыцарь кувыркнулся головой в песок.

Когда он очнулся, прямо над ним нависала драконья морда с огромными удивлёнными глазами. В вышине колыхалась пальма. Рыцарь хотел вскочить и выхватить меч, но едва сумел сесть, а с груди его на землю свалился дракончик — величиной с большую кошку — и тут же попытался забраться назад. Второй такой же радостно прыгал рядом.

«Он же полнеба закрывал, — обалдело подумал рыцарь, — говорил мне папа, не ходи по солнцу без шапки… — он огляделся. — Что, горы?.. Да где же я!»

Вокруг него и впрямь были горы, зато доспехов на положенном месте, то есть, на рыцарском теле, не было, а с головы, когда рыцарь тряхнул ею, упала мокрая тряпочка. Он поднял тряпку и замахнулся ею на дракончиков.

— Ну что, проспался?

Дракончики тут же забыли про рыцаря и, перемахнув через него, упрыгали на голос; рыцарь обернулся и подскочил на негнущихся ногах. Рука привычно дёрнулась к поясу, но меча там не было. Да и была бы от него польза, если дракон нависал как крепостная башня? Рыцарь попятился, наткнулся спиной на скалу; отступать было некуда, зато под ногу подвернулся булыжник; он схватил камень и поднял над головой, не желая гибнуть без боя.

Дракон аккуратно присел, сложив крылья, обернул хвост вокруг себя и кончиком когтя погладил мелких:

— Пойдите, помогите сестрицам и братцам пальмочку нарядить, — дракончики ускакали, а дракон перевёл взгляд на рыцаря: — Сядь, а то упадёшь. Если бы я хотел тебя съесть, там бы и съел, где нашёл.

Рыцарь на всякий случай помотал головой и опёрся на скалу спиной. А то и впрямь упадёшь…

— Ну, если ты думаешь, что камушек мешает тебя съесть, то держи дальше, — дракон пожал плечами и скрестил передние лапы на груди. — Ты откуда?

Рыцарь гордо молчал: камешек был тяжёл и непринуждённому разговору не способствовал.

— Знаешь, если бы я питался одними рыцарями, я бы давно хвост откинул. И даже если бы ел людей без разбора. Вас, людишек, мало, и мелковаты вы, а рыцарей среди вас ещё меньше. На мясо лучше верблюда брать. Слона тоже хорошо, он большой, но верблюды здесь чаще попадаются, — дракон поковырял в зубах кончиком когтя. — А весной я свежую травку предпочитаю.

— Т… ты?.. — сил не осталось, и рыцарь опустил камень на плечо.

— Я. А ты думал, мне делать нечего, как только на людей охотиться? Всеядный я. Могу траву, могу рыцаря. В траве тоже мясо есть — мыши разные, кузнечики. И ловить не надо, само попадает.

«Говорил мне папа — учи, сынок, зоологию…» — мелькнуло в голове рыцаря. Но опустить камень гордость всё ещё не позволяла.

— Ну так что? Я один буду говорить? — дракон ухмыльнулся. — Хорошо. И спросил я: «Поведай мне, о доблестный рыцарь, каким ветром тебя сюда занесло». И отвечал мне рыцарь: «Искал я дракона, что обитает в горах, в самом сердце пустыни». Камешек положи, а то с натуги лопнешь.

Рыцарь и впрямь был красен, как варёный рак, но вовсе не от натуги; опуская камень, он мечтал провалиться сквозь землю. Дракон поднял кончиками когтей тряпочку, окунул в ручеёк и протянул рыцарю:

— Освежись. Напекло солнышком, да? Даже мне жалко стало, хоть и не люблю я вашего рыцарского брата. Не дёргайся! У нас не принято есть того, с кем заговорил.

Рыцарь вздохнул:

— Говорил мне папа…

— Что?

— «Учи, сынок, этикет…»

— Ну, драконьих манер он всё равно не знал, так что не переживай. Но говорил правильно. Финики будешь?

Рыцарь мрачно жевал финики и оглядывал долину, куда его занёс дракон. По долине тёк ручеёк, зеленела травка, пальмы росли, отбрасывая тень — совсем не то, что в этой треклятой пустыне; одна пальма стояла особняком и была увешана пёстрыми и блестящими гирляндами, а вокруг неё резвились молодые драконы разного размера — от тех, что с кошку, до тех, что ростом с дом. Никаких пленных красавиц не наблюдалось, про сокровища спрашивать явно не стоило, а зубы… Почему-то сейчас рыцарю казалось, что зубы дракона — не тот трофей, ради которого стоило переться в такую даль. Да и хозяев было слишком много, даже если не считать растянувшегося рядом главу семейства.

— Ну, положим, — продолжал тот, лениво пожёвывая пальмовый лист, — дракона ты нашёл. А что дальше делать будешь?

Рыцарь пожал плечами: он и сам хотел бы это знать.

— Знаю я ваши игры. Никакого воображения: принцессы, сокровища, ну, и зубы ещё. А потом домой — родителям хвастаться. Ты ведь младшенький? Угу. Если бы я был рыцарь без наследства, я бы лучше королевство основал на новом месте. Сам себе голова… — он потянулся к пальме за новым листом. — Ну, допустим, добыл ты всё это сразу. А обратно как? Твоё счастье, что сейчас декабрь. Летом ты бы испёкся раньше. И почему ты решил, что пустыню можно на своих двоих без дороги и без припасов, а? Чему тебя в детстве учили?

— Это всё маменька, — отрезал рыцарь, — она вечно твердила: «Не забивай ребёнку голову, вырастет — сам разберётся». Вот и разобрался… — он кисло усмехнулся.

— Маменька, значит… — дракон прищурил глаза и полыхнул ноздрями; рыцарь едва удержался, чтобы не поползти назад, но дракон принялся ковырять ногтём чешую на своём предплечье: — Может, оно и к лучшему, что у моих маменьки нет.

Рыцарь хотел спросить, почему, но тут же захлопнул рот — от греха подальше. Однако движение не осталось незамеченным.

— Спросишь, куда девалась? Сбежала! — клацнул дракон зубами. — С рыцарем!

— То есть как? — в рыцарской голове закружились странные картины: то ли рыцарь с драконихой на поводке, то ли принцесса со спелёнатым дракончиком в объятьях.

— А так! Шкуру сбросила, перекинулась и уехала. Чернобровой красоткой. Не слыхал там у вас, чтоб кто-то из дальних стран жену привёз?

Рыцарь отрицательно потряс головой. Может, кто и привёз, но все сплетни слушать…

— Вот за то я вашего брата и не люблю. А вовсе не за зубы и сокровища. Понравилось, вишь ты, ей, что он за тридевять земель поехал искать Прекрасную Даму, а что я из чешуи вылезал, чтоб гнездо устроить… ну да ладно, о чём тут говорить! Вернётся лет через пятьдесят, вы ж долго не живёте, только уже не ко мне. Дудки! Главное к тому времени детей на ноги поставить, — он махнул головой в сторону резвившихся ящерок: — Близнецы. Дюжина. Шесть пар погодков.

Рыцарь снова потряс головой:

— Близнецы — и погодки?

— С дюжиной я бы один не справился. Пришлось яйца положить в холодное место и выводить по два. Потом старшие стали с младшенькими помогать. А мамы всё-таки не хватает. В Новый год говорю, что она подарки прислала, а они хотят знать, почему сама не приехала… О! — дракон вдруг встрепенулся и окинул рыцаря взглядом: — Как это я сразу не подумал. А ну пошли!

Рыцарь не успел и пикнуть, как был поднят в воздух. Вновь он очнулся перед кучей пёстрого барахла, которое не успел рассмотреть.

— Значит, так, будет и тебе хорошо, и мне хорошо. Понял? Только делай, что скажут.

— А…

— Очень просто. Скажешь, что тебя мама к ним прислала с подарками. Они знают, что она у людей живёт.

— А…

— Не «а». Подарки — вот. Ох, и свалял же я дурака! Не надо было тебя в дом нести. Теперь они тебя видели, — дракон почесал гребень на голове. — Надо было сразу сюда… — он завздыхал, пуская дым ноздрями. — Даже не знаю… О! Надо, чтоб от тебя по-другому пахло, — перед рыцарем шлёпнулся душистый брусок, пахнущий розами. — Иди отстирайся. Вон там, в озерце. А остальное мы замаскируем, — он критически окинул рыцаря взглядом: — Что-нибудь совсем непохожее…

— А…

— Шагом марш! Некогда мне болтать, дети подарков ждут, — дракон дохнул огнём на воду озерца: — Пошёл!

Когда благоухающий розовым маслом рыцарь выбрался из воды вместе с отстиранной одёжкой, дракон вывалил перед ним на песок кучу тряпья: шаровары, рубаху, пояс, толстый халат на вате, сапоги и что-то длинное, белое и лохматое:

— Надевай. А это к бороде привяжешь. Чтоб не узнали. Будешь дед с бородой. Только шапку надвинь поглубже, чтоб завязки не торчали.

— Не надену такое! — рыцарь был возмущён до глубины души: — Чтоб я… — он пнул шаровары ногой.

Дракон устало вздохнул.

— Я, конечно, могу пригрозить, что съем или в пустыню выгоню. Но ты же рыцарь? Должен сиротам помогать? Вот и помоги. Порадуй, так сказать. И потом, это ненадолго. Потом снова наденешь своё. Оно как раз и высохнет. Как тебя звать, кстати?

— Николас, — обречённо отозвался рыцарь, влезая в шаровары и гадая, той ли стороной их надел.

— Значит, будешь дедушка Николас. Добрый дедушка Николас привёз подарки от мамы.

— Да я ж эту гору не подниму!

— А тебе и не надо, — перед рыцарем плюхнулся большой мешок с продёрнутым через горловину шнурком: — Держи края!

Дракон сгрёб кучу добра обеими лапами и плюхнул в распяленную горловину; гора ухнула в мешок, как будто он был бездонный, а дракон тут же затянул шнурок.

— Всё! Бери мешок, садись мне на спину. И не забудь: подарки — от мамы. А ежели дитям понравишься, будут подарки и тебе. Зубы — у старшеньких как раз меняются, и гирлянды с пальмочки — рубиновые. И поедешь ты домой на драконе. Но уж принцессу, — он взмахнул крыльями, оторвался от земли и повысил голос, перекрывая шум собственных крыльев, — принцессу где-нибудь в другом месте ищи! Подальше от меня!

© Юлия aka «Княгиня», 2012

Сказка участвует в конкурсе «Сказки о драконах». Жюри конкурса:

• Галина Шефер (ladybloger), автор блога «Сетература»
• Cемья Дубровских (http://dubrovskie.ru)
• Мария Шкурина, автор блога «Мамины сказки»

Вообще-то это сказал английский король Ричард III, если верить Шекспиру. Но нигде, кроме трагедии Шекспира, этого не сказано.

Также рекомендую:

1. Сказка про хорошую Золушку
2. За курьи ножки
3. Понедельник начинается… в Шервуде

Рыцарский турнир. Миниатюра из Манесского кодекса (Codex Manesse), ок. 1300 г.

Окончание разбора никитинской книги «О доблестном рыцаре Гае Гисборне». Разбор от Клауса Штертебеккера. Начало здесь.

Раунд IV. Vae victis: курка, млеко, яйки

Над ристалищем раздаются нестройные звуки губной гармошки. ГН (Гисборн Никитина — прим.) напяливает каску с рожками, вешает на пузо MP-40 с заклёпанным стволом, сокрушается, что конструкция максимилиановского доспеха не предполагает засученных рукавов, и кидается в сечу.

— А вы к колышкам привязываете! — выкрикивает он, ткнув в сторону Блада пальцем.

С обоих трибун раздаётся взрыв хохота. ГН понимает, что сморозил что-то не то, и нахохливается.

— Мы? Нет, — учтиво отвечает Блад.

А в самом деле, как у грязи на подошвах дело обстоит с колышками? Придётся разочаровать любителей BDSM — у «вора и пирата» Блада случаев с колышками просто не бывает. Ну хорошо, а как там вообще обращение с побеждёнными?

Свернуть

— Клянусь всеми святыми, дон Франциско, я удивлён тем, что вы решились прийти ко мне с такой басней! Вам известно место, где можно собрать выкуп, и в то же время вы отказываетесь назвать его мне. А не кажется ли вам, что с горящими фитилями между пальцами вы станете более разговорчивым?

Дон Франциско чуть побледнел, но всё же снова покачал головой:

— Так делали Морган, Л’Оллонэ и другие пираты, но так не может поступить капитан Блад. Если бы я не знал этого, то не сделал бы вам такого предложения.

Развернуть

— Ах, старый плут! — рассмеялся Питер Блад. — Вы пытаетесь сыграть на моём великодушии, не так ли?

— На вашей чести, капитан!

— На чести пирата? Нет, вы определённо сошли с ума!

Однако дон Франциско продолжал настаивать:

— Я верю в честь капитана Блада. О вас известно, что вы воюете, как джентльмен.

Капитан Блад снова засмеялся, но на сей раз его смех звучал издевательски, и это вызвало у дона Франциско опасение за благоприятный исход их беседы. Ему в голову не могло прийти, что Блад издевается над самим собой.

— Хорошо, — сказал капитан. — Пусть будет так, дон Франциско. Я дам вам три дня, которые вы просите.

Дон Франциско, освобождённый из-под стражи, отправился выполнять своё обязательство, а капитан Блад продолжал размышлять о том, что репутация рыцаря в той мере, в какой она совместима с деятельностью пирата, всё же может иногда оказаться полезной.

Свернуть

А вот, собственно, один из эпизодов, и создавших Бладу репутацию.

Сейчас возникал вопрос, должны ли они тащить с собой испанских пленников или же, посадив их в лодку, дать им возможность самим добираться до земли, находившейся всего лишь в десяти милях. Именно это предлагал сделать Блад.

— У нас нет иного выхода, — настойчиво доказывал он. — На Тортуге их сожгут живьём.

— Эти свиньи заслуживают и худшего! — проворчал Волверстон.

— Вспомни, Питер, — вмешался Хагторп, — чем тебе сегодня угрожал мальчишка. Если он спасётся и расскажет дяде-адмиралу о том, что случилось, осуществление его угрозы станет более чем возможным.

— Я не боюсь его угроз.

— А напрасно, — заметил Волверстон. — Разумнее было бы повесить его вместе с остальными.

— Гуманность проявляется не только в разумных поступках, — сказал Блад, размышляя вслух. — Иногда лучше ошибаться во имя гуманности, даже если эта ошибка, пусть даже в виде исключения, объясняется состраданием. Мы пойдём на такое исключение. Я не могу согласиться с таким хладнокровным убийством. На рассвете дайте испанцам шлюпку, бочонок воды, несколько лепёшек, и пусть они убираются к дьяволу!

Это было его последнее слово. Люди, наделившие Блада властью, согласились с его решением, и на рассвете дон Эстебан и его соотечественники покинули корабль.

Или возьмём случай на Антигуа. Блад подрядился защитить английское поселение от испанских пиратов. Губернатор, после победы, потребовал, чтобы Блад сдал в казну трофеи, захваченные на испанских кораблях, получив от Блада отказ, попытался арестовать флибустьера. Однако Блад сумел переиграть губернатора, а когда тот признал своё поражение, затребовал с жадного чиновника не только ранее оговорённую плату за оборону острова — сто шестьдесят тысяч реалов, — но и штраф за бесчестное поведение. Когда же ему привозят деньги…

— От меня бы вам этого не дождаться, — проворчал сквозь зубы желчный капитан.

— Я постараюсь запомнить это на случай, если вас когда-нибудь поставят управлять колониями. А теперь, сэр, к делу. Что в этих мешках?

— По сорок тысяч золотом в каждом.

— В таком случае сгрузите мне четыре мешка — сто шестьдесят тысяч, которые я должен был получить за оборону острова. Остальное можете отвезти обратно губернатору вместе с поклоном от меня. Пусть это послужит уроком ему, а также и вам, дорогой капитан, чтобы вы поняли: первый, основной долг каждого человека — это долг перед самим собой, перед собственной совестью и честью, а не перед должностью, и остаться верным этому долгу, одновременно нарушая данное вами слово, нельзя!

Капитан Макартни засопел от изумления.

— Чтоб мне сдохнуть! — хрипло пробормотал он. — Но вы же пират!

— Я — капитан Блад, — холодно прозвучал в ответ суровый голос флибустьера.

То есть, «грязь на подошвах» ценит своё слово и свою честь выше, чем шестьсот тысяч реалов!

Ну или вот ещё случай: некую женщину обманом вынудили заманить Блада в ловушку. Выбравшись оттуда — что потребовало немалых усилий и немалой удачи, — Блад не сводит счётов, а наоборот, отдаёт женщине все бывшие у него с собой деньги, чтобы она могла выбраться из пиратского гнезда и вернуться домой!

ГН, нервно листающий книгу Сабатини (ведь средневековый рыцарь без проблем прочтёт книгу на современном английском, правда? Правда, если он Марти, не отвыкший читать по-латыни за 10 или 12 лет крестовых походов), поднимает голову и выкрикивает:

— Вы убили Кенни!.. — трибуны приходят в полный восторг. — Ээээ… Дона Диего!

Да, с доном Диего получилось нехорошо. Если кто ещё не читал Блада, я напомню суть этого инцидента.

При побеге Блада и его друзей с Барбадоса, был захвачен испанский корабль и его командир, дон Диего де Эспиноса-и-Вальдес. Блад, оставшийся без штурмана, предлагает испанцу сделку: пусть тот доведёт корабль до Кюрасао. Дон Диего соглашается, но не хочет, чтобы его корабль был оснащён пиратами для борьбы против его Родины. Он изменяет данному слову и приводит «Синко Льягас» к испанскому берегу, к острову Гаити, прямо под пушки эскадры своего брата, адмирала, дона Мигеля.

В принципе, дона Диего можно в чём-то понять. Выше слова дворянина он поставил патриотизм. Но Бладу от этого не легче! И тогда ирландец придумывает, как ему с друзьями спастись от неизбежной гибели… правда, при этом поставив под угрозу жизнь предателя. Дона Диего привязывают к пушке и говорят его сыну Эстебану, что если начнётся бой, перовой испанцам ответит именно эта пушка. Далее Блад с Эстебаном отправляются на испанский флагман, привозят адмиралу сундук с золотом и убеждают испанцев, что на «Синко Льягас» всё в порядке. Но дальше…

Свернуть

Дон Эстебан перехватил взгляды, какими обменялись Хагторп и Блад, побледнел как полотно и бросился к ним.

— Вы не сдержали слова, собаки? Что вы сделали с отцом? — закричал он, а шестеро испанцев, стоявших позади него, громко зароптали.

— Мы не нарушали обещания, — решительно ответил Хагторп, и ропот сразу умолк. — В этом не было никакой необходимости. Дон Диего умер ещё до того, как вы подошли к «Энкарнасиону».

Развернуть

Питер Блад продолжал молчать.

— Умер? — рыдая, спросил Эстебан. — Ты хочешь сказать, что вы убили его! Отчего он умер?

Хагторп посмотрел на юношу.

— Насколько я могу судить, — сказал он, — он умер от страха.

Услышав такой оскорбительный ответ, дон Эстебан влепил Хагторпу пощёчину, и тот, конечно, ответил бы ему тем же, если бы Блад не стал меж ними и если бы его люди не схватили молодого испанца.

— Перестань, — сказал Блад. — Ты сам вызвал мальчишку на это, оскорбив его отца.

— Я думаю не об оскорблении, — ответил Хагторп, потирая щёку, — а о том, что произошло. Пойдём посмотрим.

— Мне нечего смотреть, — сказал Блад. — Он умер ещё до того, как мы сошли с борта «Синко Льягас», и уже мёртвый висел на верёвках, когда я с ним разговаривал.

— Что вы говорите? — закричал Эстебан.

Блад печально взглянул на него, чуть-чуть улыбнулся и спокойно спросил:

— Ты сожалеешь о том, что не знал об этом раньше? Не так ли?

Эстебан недоверчиво смотрел на него широко открытыми глазами.

— Я вам не верю, — наконец сказал он.

— Это твоё дело, но я врач и не могу ошибиться, когда вижу перед собой умершего.

Снова наступила пауза, и юноша медленно начал сознавать, что случилось.

— Знай я об этом раньше, ты уже висел бы на нок-рее «Энкарнасиона!»

— Несомненно. Вот поэтому я сейчас и думаю о той выгоде, какую человек может извлечь из того, что знает он и чего не знают другие.

Свернуть

Брать в заложники предателя, чтобы спастись из ловушки, в которую он тебя завёл — не слишком благородный поступок, но и полностью бесчестным назвать его нельзя. И уж во всяком случае, ни Блад, ни его люди дона Диего не убивали.

Итак, и в этом раунде Блад проявил себя достойно. Что же до ГН, который по-дурацки улыбается и подбирает на губной гармошке «Мой милый Августин»…

Но, пожалуй, на этом месте мы отложим карающий веник, и тому есть две причины.

Первая: сама профессия ГН, шериф, предполагает, что он, как судья, решает судьбу людей, находящихся в его власти. А коли так — то рассказ о подвигах Марти при мандате будет более уместен в завершающем, пятом раунде, где речь пойдёт о профессионализме: Блада, как пирата, и ГН, как шерифа.

Вторая причина: если вернуться к дошерифским похождениям ГН, то нам опять придётся вспомнить несчастную французскую деревушку, где «герой» Никитина не только не воспрепятствовал убийствам, изнасилованиям и грабежам, но и непосредственно руководил военной операцией по захвату деревни, вследствие чего все злодейства и стали возможны. Так вот, если вернуться к дошерифскому бытию Марти, то это уже будет напоминать Мела Брукса: «Почему при съёмке фильма о Робин Гуде непременно нужно сжигать именно нашу деревню!» (Источник)

Раунд V. La legge e legge: Закон есть закон

…Нет, это уже ни в какие ворота! Хотя… При счёте 4:0 перед последним раундом, внезаконская сторона может позволить себе отступления от регламента.

Дело вот в чём. Этот раунд предполагал сравнение профессионализма Блада и ГН — каждого в своих областях. Но, во-первых, счёт уже и без того разгромный, и «грязь на подошвах» может позволить себе состязаться уже просто just for fun. Во-вторых, любой, кто читал книги о Бладе, не нуждается в доказательствах того, что капитан своё дело знал — возьмите хоть блестящую операцию близ Маракайбо, когда Блад блестяще вышел из практически безвыходной ситуации. Я не буду описывать, что же там произошло, чтобы не лишать тех, кто не читал книгу, удовольствия самостоятельно ознакомиться с этим великолепным эпизодом. Так вот, в мастерстве ученика де Рюйтера усомниться невозможно: Блад был весьма успешным пиратом.

И, наконец, в-третьих, было бы просто забавно убедиться: кто лучше защищает граждан от бандитов, профессиональный законник ГН или профессиональный внезаконец Блад? Как там было в известном фильме про защитников закона в будущем? «Serve the public trust. Protect the innocent. Uphold the law».

Начнём, в очередной, но последний раз, с достижений Блада. Итак, в активе пиратствующего доктора:

1. спасение детей губернатора Тортуги от пирата Левасера;
2. защита английского поселения на Антигуа от налёта испанских пиратов;
3. защита испанского (!!!) поселения от лже-Блада. Правда, это уже книга «Удачи капитана Блада», но в принципе, она тоже входит в канон, пусть и менее известна, чем первые две.

Сидящий на внезаконской трибуне лучник в зелёном плаще насмешливо фыркает и замечает в пространство:

— Была ещё такая баллада «Робин Гуд и пираты».

Все делают вид, что ничего не слышали и лучника не узнали. Только Блад улыбается краем губ.

Ну хорошо, хорошо. Мы видим, что со стороны Блада всё в порядке, по меньшей мере, со «Служить обществу» и «Защищать невиновных». Вот с «Защищать закон» незадача — но это по чисто техническим причинам. Думаю, когда Блад стал губернатором Ямайки, он справлялся с этой задачей вполне достойно. А что у нас с ГН?

За спиной послышался нарастающий конский топот. Все трое, что гнались за оленем, теперь повернулись и мчались на него, выхватив мечи. Положение безвыходное…

Что любопытно: давая объяснения в суде об этом случае, ГН расписал дело так, что он один победил пятерых без особого риска для себя. Но читаем дальше. ГН зарубил одного из троих нападавших.

Гай не стал ждать, когда тот рухнет в пшеницу, снова истопчет, сволочь, обернулся к двум всадникам, что с бледными лицами смотрят на него, глаза вытаращены, а губы начинают дрожать.

— С коней! — приказал он люто. — Быстро!

Они оба покинули седла быстро, позабыв про спесь высокорожденных, смотрят испуганно, обоим лет по восемнадцать-двадцать, сопляки, хотя он в восемнадцать уже высаживался с другими крестоносцами на жаркий берег неведомой страны.

Гай бросил быстрый взгляд на замерших вдали крестьян.

— Эй, там! — крикнул он властно. — Быстро веревки сюда!.. Две… нет, три!..

Крестьяне забегали, наконец двое побежали к нему с мотками толстой грубой веревки из шерсти. Один из дворян, немного придя в себя, сказал возмущенно:

— Нас? Связывать?.. Разве недостаточно нашего слова?

— С таких ничтожеств слово не берут, — отрезал Гай. — Эй, вы двое! Быстро связать им руки!.. А вы… руки назад!

Один покорно протянул руки, второй остался стоять неподвижно, в его темных глазах разгоралась злость. Он прямо посмотрел в лицо Гаю и процедил:

— Что-то слишком много на себя берешь, шерифчик…

Гай соскочил на землю, юноша бесстрашно встретил его лютый взгляд.

— Ты кто? — спросил он.

— Дарси Такерд, — ответил он. — Из рода Максимилианов!

— Ты дерьмо, — сказал Гай, — позорящее имя Максимилианов.

Казалось бы: «Дурак!» — «Сам дурак!», вот и поговорили. Негоже для взрослого мужчины опускаться до уровня прыщавого недоросля — но ненаказуемо. В любом случае, на этом вполне можно было и закончить. Но нет! Далее следует полное торжество закона.

Тот не успел моргнуть, как тяжелый кулак с силой молота ударил его в лицо. Смельчак рухнул, как подрубленное дерево, из разбитого рта струями брызнула алая кровь. Крестьяне одни опешили, но кто-то вскрикнул в восторге…

И дальше ещё торжествее и ещё законнее…

…а Гай еще пару раз злобно ударил ногами под ребра, стараясь рыцарскими шпорами разодрать богатую одежду и нанести раны.

Замедленный повтор: взрослый вооруженный вояка, который, по утверждению автора, круче варёных яиц, за кривое слово сбивает с ног безоружного малолетку, а потом пинает его ногами, пытаясь ранить.

— Сопротивление аресту, — прокричал он люто, — вообще-то карается смертью. Но я милостив.

Чепуха. Притом всмятку. Во-первых, второй парнишка тоже хватался за меч, но промолчал, и его не тронули. Так что дело не в «сопротивлении аресту». Кроме того, закон, конечно, писали полные дураки, за своим Коэльо не знающие реальной жизни, но коли эти дураки написали, что пинать арестованного нельзя, значит, пинать его незаконно. И наконец, из слов ГН как бы следует, что, мол, «по закону бы тебя вообще следовало казнить, а я только избил, так что, радуйся, что жив остался». Но нет!

Избитого подняли, связали так крепко, что руки могут вообще отсохнуть, если не развязать вовремя, но Гай промолчал, пусть крестьяне хоть так выместят обиды.

Так вот, ни о какой замене законной кары ударом по роже дело не идёт. Избитого вяжут (притом так, что дело может закончиться увечьем) и волокут в цугундер. И лишь потом, когда ГН узнаёт, что, оказывается, можно урегулировать дело без суда, он отпускает арестованного за огромный штраф. Кстати, об арестованном напарнике Дарси по акции «пристукни картонного Марти» далее речь не идёт. Куда подевался? Загадка.

В общем, в данном случае защитник крестьянских полей ведёт себя не как представитель закона, а как обыкновенный гопник: «Ты с какого раёна? Чо по нашей улице ходишь? Чо такой дерзкий?» На, нах, ёпта! Вместо честного «Если кто-то кое-где у нас порой» нам всучивают историю о том, как «геройствовал» на стрелке какой-нибудь Яшка Лысый, озвученную гнусавым голосом под три блатных аккорда. Впору подавать жалобу о нарушении прав потребителей, ящитаю.

Дальше — больше.

ГН арестовывает банду:

Почти все разлеглись на поляне, пьют и жрут. В сторонке отчаянно вскрикивают женщины, с них уже содрали платья и привязывают руки и ноги к вбитым в землю колышкам. Трудятся над этим четверо, а еще трое наблюдают и отпускают шуточки.

Как же ГН, да без колышков? Кстати, раз у автора все колышки похожи одни на другие, можно было обыграть ситуацию: ведь теперь ГН очутился в положении того французского командира, атаковавшего английских мародёров ГН в начале книги. Так у ГН была возможность прочувствовать ситуацию, так сказать, с разных сторон… Гусары, молчать!

Гай рубил, пока уцелевшие не бросили оружие, их осталось трое, и не опустились на колени. Еще двое катались по земле, пытаясь вытащить застрявшие глубоко во внутренностях стрелы с зазубренными наконечниками, остальные распростерлись неподвижно.

Беннет, с окровавленным мечом, огляделся дико, грудь ходит ходуном, лицо еще пышет жаром схватки.

— Ваша милость, а что с этими?

— Одного повесить, — распорядился Гай. — Остальных зарубить, чтобы не забивать голову процедурными вопросами.

— Ну да, — сказал Беннет глубокомысленно. — Они оказали сопротивление при аресте и потому были убиты, а не повешены. Так?

— Правильно понял, — одобрил Гай. — Дарси, ты как?

— Даже не ранен, — ответил Дарси бодро, хотя кровь течет по руке, а на лбу широкая ссадина. — Вешать… которого?

— Да какая разница, — ответил Гай раздраженно. — Какой ты щепетильный!.. Все люди равны, как сказал Господь, а ты кого-то хочешь выделить? Нехорошо. Просто чтоб видно было: закон в действии! Так что годится любой.

Меч в руке Беннета дважды сверкнул, и два тела опустились на землю в нелепых позах. Дарси пошарил среди награбленного и отыскал все-таки веревку, прочную и такую длинную, что можно бы перевешать всех разбойников графства.

Блестяще, чего уж там.

Конечно, ненавистники мушкетёрих с деликатесами скажут, что это, опять же, реальная жизнь, нужно бороться с криминалом, другого пути нет, Англия опасносте!!!!11111 Но на это есть некоторые возражения.

Во-первых, бандиты оказали вооружённое сопротивление власти. По закону их можно было бы судить и казнить. А ГН и Ко нарушает закон и совершает убийство не потому, что иначе наказать бандитов нельзя, а потому что ему просто лень. Вот так — человеку лень действовать по закону, и он совершает убийство. Защитник закона, ага.

Во-вторых, известны случаи, когда даже виджиланты Дикого Запада (то есть, простые граждане, поднявшиеся против бандитов, т.е. ситуация уж на самом деле крайняя) устраивали этим самым бандитам суд, притом сами подсудимые перед казнью признавали, что суд был честным и претензий они не имеют! И деятельность виджилантов — как раз в подобных случаях — была вполне успешной. Ибо успех в борьбе с преступностью непосредственно зависит от соблюдения закона всеми теми, кто собственно, борется. Потому что, в-третьих…

В-третьих, как говорили в советском фильме «Шестой» (настоящем фильме «о том, как должно быть»): «Судят не для чего. Судят потому что. В государстве живём, не в банде». Не бывает государства без закона. Не бывает общества без закона. Без закона бывает только банда. Если поклонники книги про «как должно быть» не в силах понять эту немудрящую мысль, то остаётся только развести руками.

Наконец, в-четвёртых. «Защитник» закона и порядка убивает не только общественно опасных бандитов, оказавших сопротивление с оружием в руках:

Лучники обшарили шалаши, в двух нашли забившихся под тряпки разбойников, еще трех обнаружили в кустах смертельно пьяными, а с ними и двух женщин.

На похищенных не похожи, обе пытались драться, орали, кусались и царапались.

Гай крикнул взбешенно:

— Мужчин связать, потащим в село. Женщин удавить на месте!

Один из лучников крикнул:

— Может, их тоже в село, а там повесим?

— Их только в Англии вешают, — буркнул Гай. — По всей Европе просто удавливают… из эстетических соображений.

Как тут не вспомнить классическую цитату из «Швейка» про таких эстетов…

И эти бессудные расправы являются системой господина защитника закона.

— С сарацинами, — добавил Гай, — мы могли заключать союзы, они всегда держат слово. Сарацины не раз проявляли больше рыцарства, чем наши крестоносцы. А вот у разбойников нет ничего святого! Потому их нужно уничтожать немедленно и беспощадно. Без суда и следствия, как диких и опасных зверей.

Не знаю, что тут печальнее: полное незнание матчасти про сарацин при полной уверенности в своей правоте или же вера в то, что бессудные казни — это «серебряная пуля» против преступности. Замечу только, что вера эта проходит через всю книгу.

Хильд зачитал приказ шерифа об истреблении разбоя, что позволяет вешать без суда, если при этом присутствуют жители деревень, сел или городов.

Или вот:

— На мне остается вся юридическая ответственность, — поспешил заверить Гай. — За все действия по уничтожению разбойников на месте, без суда, так как мы не можем останавливаться, как я уже говорил, и каждого схваченного этапировать в городскую тюрьму. Их слишком много, граф!

И т. д., и т. п.

Пожалуй, на этом и остановимся, ибо satis. Сказанного достаточно, чтобы сделать совершенно определённый вывод: если капитан Блад, по мере внезаконских сил, оказался компетентен, как защитник закона и порядка, то ГН, заявленный именно что их защитником, свою миссию полностью провалил.

Объясняю.

В 1268 году на острове Сицилия утвердилась Анжуйская династия. Французы бесчинствовали на чужой земле, и сицилийцы не могли найти во французских судах и французском законе защиты против чужеземцев. И вот, наконец, 30 марта 1282 года, едва зазвонили колокола к вечерне, на улицы сицилийских городов вышли люди. Толпа валила по улицам и убивала всех встречных, недостаточно чисто говоривших на местном наречии. Кличем этой толпы было «Смерть Франции, вздохни, Италия!», «Morte Alla Francia, Italia Anela!»

• Morte
• Alla
• Francia
• Italia
• Anela

Знакомые пять букв, не правда ли? Прошло семь с половиной веков, давно уже Сицилия часть независимой Италии, давно уже нет на острове иноземных захватчиков, но гидра, которую они выкормили из своих рук, до сих пор жива. Бесчисленные головы ядовитой твари, кусающей, душащей, рвущей страну, не под силу отрубить ни прокурорам, ни судьям, ни президентам — просто потому, что средневековые властители захотели заменить закон своим произволом. Так же, как это делает никитинский кадавр.

Если человек не сможет защитить себя с помощью закона, он пойдёт к тем, кто сможет защитить его помимо закона. Так бессудные расправы — а суд, между прочим, предназначен и для того, чтобы защитить невиновных, — растят тех, кто действует против закона, и рано или поздно вступит с ним в борьбу. И боюсь, в этой схватке преимущество может оказаться не на стороне закона…

ГН-вешатель создавал систему, основанную на произволе и коррупции. Почему на коррупции? Очень просто. Рано или поздно к назначенным им бейлифам, наделённым практически бесконтрольной властью бессудной расправы, приходили бы вежливые люди, и держа бейлифа за пуговицу, спокойно рассказывали бы, что ему ещё здесь жить… и его детям тоже… А у бейлифа, не понимающих сути подобного разговора, мог, например, произойти пожар, при котором бейлиф мог забыть выйти из горящего дома. Понятливый же бейлиф мог прожить, наоборот, очень долго и счастливо, только вот жизнь его односельчан становилась бы всё кислее и кислее. А к тому, кто хотел бы пожаловаться властям, приходили бы вежливые мастера держать за пуговицу и говорили бы, что закон тайга, Гисборн медведь, а тебе здесь жить ещё… и детям?..

И если бы даже не было бы тогда Робина, он не мог бы не появиться. Потому что человека, создавшего этот земной ад, ненавидело бы всё графство. И нашёлся бы человек, который взялся бы за добрый длинный лук и восстановил бы старые английские вольности — вбив стрелу в сердце никитинского шерифа. И Робина бы славили как защитника и освободителя… Недолго. Потому что за убийством шерифа пришли бы королевские солдаты — те самые, любители колышков. И те, кто только что славил Робина, прокляли бы его имя, потому что солдаты пришли из-за него. И в самом скором времени голову разбойника принесли бы королю. Но законной защиты люди бы не получили всё равно — и тогда на место Робина пришёл бы кто-то другой. Более хитрый и жестокий, потому что он смог бы выжить. И менее благородный, по той же причине.

И результатом «мне лень их судить» в реальной жизни стала бы гибель заносчивого идиота, смерть сотен ни в чём не повинных людей и сломанные жизни тысяч. А графством, зажатым под гнётом произвола и опутанным преступной сетью, исподволь управлял бы преемник Робина… Да хоть человек, вроде прототипа весёлого монаха Тука, который «рубил женщин и детей топором, как скотину».

Вот «как оно должно быть», по мнению господина Никитина!

К счастью, книжка очень далека от того, «как оно было на самом деле»… (Источник)

Заключение

Думаю, на этой оптимистической ноте можно и завершить великий поединок. Со счётом 5:0 победила, как и следовало ожидать, пресловутая грязь на подошвах. Разумеется, можно упрекнуть смиренного автора в том, что против ГН был выставлен образцовый Марти. Но на это автор ответит, что Марти был выставлен против Марти же и поединок был равным. Проигрыш ГН произошёл не из-за его мартиства, а исключительно потому, что он во всех предложенных случаях выбирал самое неэффективное и гнусное решение из возможных.

Итак, чему же нас учат внезаконный герой и герой якобызаконный? Вот какие принципы представляет книга об одном из них:

1. Защищай женщину, попавшую в беду. И шире того — защищай невиновных.
2. Не глумись над теми, кто слабее.
3. Не водись с кем попало. Выбирая друзей с разбором. Если они попали в беду — ложись костьми, но выручай.
4. Цени свою честь и своё слово превыше денег.
5. Ты в ответе за то, чему позволяешь происходить.
6. Никогда не опускай рук. Не сдавайся. Ищи выход.
7. Чти закон.

Другой же… Ну…

1. Ищи друзей среди преступников.
2. Никогда никого не выручай. В общем, «Умри ты сегодня, а я завтра». Ну и что, что это уголовный принцип?
3. Не упускай случая самоутвердиться за счёт тех, кто не может тебе ответить.
4. Практикуй схему «вымогательство + распил». В книжке есть забавная история о судебном процессе по делу о моральном ущербе. Очень, очень занятная.
5. Никогда ни за что не отвечай.
6. Если тебя поймают на горячем, на голубом глазу кричи: «А чо я сделал?!», а потом «Я сделал это в интересах Мира во Всём мире, иного выхода не было, Вселенная вомгле!!!!11111». Если слушатели не проглотят Вселенную, понизь ставки до Англии. Не прокатит — упырь мел до графства Ноттингем.
7. Какой такой закон? Как я сказал, так и будет!

Один из героев (вы же угадали, кто есть кто, правда?) — человек вполне достойный. Второй же… это человек при оружии и крупной власти, который руководствуется принципами мелкого уголовника. Подчеркну: мелкого. И теперь нам представляют это ужасающее существо, по недоразумению названное Гисборном, как пример для подражания будущих поколений!

Романтические герои прошлого (подчеркну, не их исторические прототипы) — это хороший пример для подражания. Хотя бы потому, что их авторы на самом деле понимали, что такое доблесть и честь. Робин Гуд, Спартак, капитан Блад — пример того, что можно оставаться достойным человеком, даже если судьба закинула тебя не в самое подходящее место и время для этого. При этом современная культура предлагает нам образ более или менее откровенного уголовника, который от Робина или Блада весьма далёк. На робинстве было воспитано много достойных поколений. Много ли достойных, законопослушных людей было воспитано сериалом «Бригада»? Кто скорее пойдёт убивать и привязывать к колышкам — человек, который вырос на «Если рыщут за твоею непокорной головой» или поклонник Саши Белого?

Однако Никитин не борется против «Бригад» и прочих «Бумеров». Он выбирает своей целью именно Робина. Почему? Куда уж проще. Егошнему (sic! К стилю книги это новообразованное местоимение сказочно подходит) Гисборну персонажи «Бригады» идейно близки. Он такой же уголовник, как они. Робин же этому «законнику» как бельмо на глазу — иные мотивы и побуждения, кроме мелкоуголовных, ГН недоступны и вызывают озлобление, граничащее с ужасом. Автор же этого эпохального персонажа, в свою очередь, оправдывает уголовщину при власти — потому что она власть. Аминь. (Источник)

Также рекомендую:

1. «Гай Гисборн» и «Грязь на подошвах». Небаллада
2. «О доблестном рыцаре Гае Гисборне» Юрия Никитина: разбор полётов, часть 1
3. «О доблестном рыцаре Гае Гисборне» Юрия Никитина: разбор полётов, часть 2

Разбор проводил Клаус Штертебеккер из Sherwood-Таверны.

Игра в рыцарей. Миниатюра из рукописи Геррады Ландсбергской, XII в.

Коль скоро Юрий Никитин в своей книге пообещал показать, «как должно быть» в порядочном обществе, читатель вправе был рассчитывать, что главный герой этого повествования окажется достойным человеком. В связи с этим любопытно сравнить, кто сильнее, кит или слон… вернее, какие ценности и образцы поведения несёт читателю представитель закона и порядка, исполненный Никитиным, и чем оно лучше так называемой «грязи на подошвах». Просто возьмём поведение законника и разбойника в достаточно типовых ситуациях — и сравним. Пусть победит достойнейший.

Для сравнения с Гисборном Никитинским (здесь и далее — ГН) я выбрал такого известного представителя литературного внезаконства, как капитан Питер Блад. Причина проста. Если сравнивать ГН с тем же Робин Гудом, то непременно станет вопрос, о котором Робин Гуде речь? О Робине Вальтер Скотта? Или однофамильного Ридли? Или о Робине Ричарда Карпентера? Анны Овчинниковой? О Робин Гуде из баллад? В случае же с капитаном Бладом всё намного проще — есть всем известный литературный канон, которому мы и можем следовать.

Итак. Силы закона и порядка представлены доблестным рыцарем из Кардиффа сэром Гисборном, крестоносцем, шерифом и канцлером Данелага. Честь грязи на подошвах защищает Питер Блад — бакалавр медицины, офицер де Рюйтера, беглый каторжник, пират, губернатор Ямайки. Гонг!

Раунд I. Damsel in distress

Для начала возьмём ситуацию, пожалуй, архетипичную для европейской культуры. Леди в беде, леди просит помощи, и тут рядом оказывается наш герой. Что он будет делать?

На узенькой улочке с ним столкнулась бегущая ему навстречу девушка с распущенными волосами. За ней с хохотом и бранью гнался испанец в тяжёлых башмаках. Он уже почти настиг её, когда Блад внезапно преградил ему дорогу. В руках у него была шпага, которую он несколько раньше снял с убитого солдата и на всякий случай захватил с собой.

Удивлённый испанец сердито остановился, увидев, как в руках у Блада сверкнул клинок шпаги.

— А, английская собака! — закричал он и бросился навстречу своей смерти.

— Надеюсь, что вы подготовлены для встречи со своим создателем? — вежливо осведомился Блад и с этими словами проткнул его шпагой насквозь. Сделал он это очень умело, с искусством врача и ловкостью фехтовальщика.

Для полноты картины напомню, что по городу рыщут две с лишним сотни пьяных и разгорячённых победой товарищей несостоявшегося насильника, и действия Блада связаны с известным риском. Однако будущего капитана это не остановило.

И далее Блад ведёт себя ровно таким же образом. Пират-компаньон Левассёр захватывает дочь дружественного губернатора? Блад является к нему на стоянку, выкупает девушку у чужого экипажа, а схватившегося за оружие Левассёра убивает на поединке. На корабле Блада оказывается его возлюбленная, племянница его заклятого врага? Блад идёт на риск, чтобы доставить её домой в целости и сохранности. Ещё пара-тройка примеров есть во второй книге, в «Хронике капитана Блада», но и без них уже очевидно, что в предлагаемой ситуации «вор и пират» ведёт себя вполне достойно.

А что ГН?

Обе женщины, завидев подъезжающих мужчин, бросили хворост и ринулись наутек. Гисборн в бессилии выругался. Оставайся женщины на месте, ничего бы не произошло, несколько шуточек, то да се, а если бы отказали, то всадники поехали бы дальше, хоть и громко сожалея, но когда убегают — в каждом просыпается инстинкт зверя-охотника: догнать, прыгнуть сзади, повалить…

Он даже не кричал вслед, повелевая остановиться, хороший командир знает, что есть черта, за которой подчинение заканчивается, и пытаться приказывать в подобных случаях — только ронять свой авторитет.

Ему подчиняются, потому что он спасает их от опасностей, но как отказаться, когда от тебя в лес убегает молодая и сочная, тряся выменем и колыхая двумя аппетитными половинками толстого зада?

«Две вещи отличают нас от животных. Мы едим ножом и вилкой и умеем обуздывать свои сексуальные инстинкты». © Как-то так. Так что насчёт «любой» — это оскорбление всего мужского рода, пожалуй. Кроме того, классическое оправдание любого насильника — «она сама виновата» — представлено, как позиция самого автора. Но в целом, нам интересны не взгляды автора, а действия героя. Что он делает, чтобы защитить селянок? А ничего. Хотя ему не впервой: чуть раньше такие же лучники из отряда ГН устроили «трамвайчик» ещё нескольким французским крестьянкам, герой же при этом вёл себя даже не как голубой воришка Альхен, воровавший и стыдившийся, а как подведомственные тому Альхену старушки. Мол, «вот сейчас напьются, будут песни орать».

Гай стиснул челюсти, дальше будет то, что видел уже не раз. Сперва от вина теряют контроль, перестают сдерживаться, беспомощность жертв провоцирует насилие, начинают вышибать двери, врываться в дома, убивать сопротивляющихся мужчин и насиловать их жен и дочерей…

Чуть дальше будет разговор о бесчинствах отряда ГН во французской деревне, и тема дисциплины вкупе с отношением к гражданским будет рассмотрена более подробно, а пока сделаем контрольный замер. Дубль-3: ГН и английская аристократка. Её берёт в заложники «Робин Гуд», и пока ГН занят переговорствами, спасает девушку безымянный арбалетчик, простой английский Томми. Конечно, хорошо, что Вильгельмину спасли, но в актив ГН это опять не идёт.

Итоги раунда: чистая победа «грязи на подошвах». Всухую. (Источник)

Раунд II. «…и его весёлые товарищи»

Теперь посмотрим, как герой относится к своей команде. «Сам погибай, а товарища выручай», не так ли? Для разнообразия сейчас первый ход сделает ГН.

С дальней стороны леса, где осталась распятая на земле молодая крестьянка, из-за деревьев вырвался конный отряд во главе с воином в кирасе и стальных наручниках, но с непокрытой головой. В руке его блистал обнаженный меч, за ним два десятка воинов, все пригнулись к конским гривам, готовые избегать смертоносных стрел английских лучников.

Сэм вскрикнул в тревоге:

— Это из гарнизона!..

Он сделал движение броситься обратно, Гай ухватил его за плечо:

— Не успеваем.

Армстронг яростно засопел, ожег его ненавидящим взглядом, хотя сам видел, бой начнется и тут же закончится, кто бы ни одержал верх, хотя понятно, кто победит: лучники хороши только на дистанции, а всадники слишком быстро очутятся среди них, у всех в руках длинные мечи, которыми так удобно рубить пеших…

Гай скомандовал резко:

— Уходим! Быстро.

Он не оглядывался, но слышал по топоту, что бегут за ним слаженно и беспрекословно. На помощь деревне пришли не из соседнего села, а из воинского гарнизона. Быстро допросят раненых англичан, и пусть даже те ничего не скажут, но крестьяне, давно пересчитавшие всех, с готовностью скажут, что четверо ушли вон в ту сторону…

Доблестный рыцарь бросил отряд в беде. И как насмешка, звучат следующие слова:

Армстронг из-за своей массы устал больше других, но не роптал, о Гае Гисборне знали, что всегда или почти всегда выводит своих людей целыми из самых тяжелых боев.

Ну да, вывел целыми из всего отряда четверых, вернее, себя бесценного и троих примазавшихся. Впрочем, примазавшиеся не сделали никаких выводов из печальной участи своих собратьев, и полезли на те же грабли — видимо, уповая на свою картонность и малый вес, они решили, что удара черенком по лбу в их случае не воспоследует. Большая ошибка!

…Армстронг на полу, кровь хлещет из него, как из недорезанного кабана.

На Гисборна поднял затуманенный взгляд, бледнеющие губы чуть-чуть шевельнулись.

— Забери наших коней и мешки, — прошептал он. — Господь наказал нас за грехи наши тяжкие…

— Господь милостив, — проговорил Гисборн с трудом, — это война ожесточила наши сердца и сделала нас глухими к страданиям близких. Но Господь все понимает и… простит.

Губы Армстронга чуть дернулись, будто пытался улыбнуться.

— Господи, — услышал Гисборн страстный шепот, — в руки твои предаю душу свою… будь милостив, ибо слаб человек…

Добравшись до Кале, Гисборн с легкостью продал всех четырех коней и добычу, что награбили его соратники, в портах всегда полно подобных скупщиков, и в тот же день взошел на корабль, отправляющийся в Англию.

Впрочем, вот в это я как раз верю. Современный герой при гибели товарища должен осклабиться и спросить: «Did he drop any loot?» Любопытная деталь-1: наш (точнее, Никитинский) борец с грязью на подошвах, превосходно зная, что вещи-то ворованные, тем не менее их продаёт, а деньги присваивает.

Любопытная деталь-2. Что должен сделать средневековый человек, когда его товарищ умер и оставил ему наследство? Угадайте за две секунды. Да, правильно. ГН же и не думает потратить часть денег Сэма, Нила и Армстронга на упокой их душ. Он и тут своих людей бросил — когда помочь им мог легко и без риска. И даже без особых затрат — за их же счёт. Если таким был лучший из крестоносцев короля Ричарда, то не удивляюсь, что Господь не дал им освободить Иерусалим!

А что же «грязь на подошвах»? Питер Блад тоже не молится за упокой своих друзей — потому что он на самом деле вытаскивает их из рискованных переделок живыми. В «Одиссее» Блад вступается за своего друга Джереми Питта, которого пытает их общий хозяин — садист полковник Бишоп. Вопреки воле полковника, Блад оказывает Питту первую помощь, а затем требует — раб требует у хозяина — чтобы ему не мешали заботиться о раненом! В «Хронике» также есть эпизод, когда Блад, выдавая себя за королевского посланника, спасает из испанского плена другого своего товарища, Волверстона. В обоих случаях, сам Блад подвергается, мягко говоря, немалому риску. Конечно, ему на помощь из кустов выезжает эскадрон белых боевых роялей… Но о роялях и Марти-Сью мы поговорим позже, в конце поединка между Великим Рыцарем Закона и Порядка и гнусным грязеподошвенным внезаконцем. Пока же подведём итоги второго раунда.

ГН водится с кем попало — мародёрами и насильниками. Как мы увидим дальше, «доблестный сэр Гисборн» даже создаёт им все условия для их злодейств. Когда же в воздухе пахнет жареным, будущий шериф мгновенно начинает следовать принципу «умри ты сегодня, а я — завтра». Блатному принципу, заметим.

Капитан Блад тщательно выбирает друзей — и готов идти на риск для себя, если требуется их выручить. И ведь, клянусь ободом щита и крупом коня, у него это получается! В отличие от другого персонажа, который якобы «выводит своих людей целыми».

И кому же из них не место в здоровом обществе? (Источник)

Раунд III. Бунт на корабле

Забавная вещь: кого не возьми из героев фильмов и книг, так везде одно и то же — у хорошего командира либо не бывает проблем с дисциплиной, либо он в состоянии эти проблемы решить. Набор вариантов очень богат — от воззвания к чувству собственного достоинства подчинённых с последующим рассказом про легионеров, не сорвавших и яблочка, до прямой угрозы, что мол, «я, хоть и на костылях, увижу, какого цвета у вас потроха, прежде, чем погаснет эта трубка».

Сталкивается с известными проблемами и Питер Блад. Пару-тройку простых случаев капитану удаётся разрешить относительно легко… относительно.

— Позволь, Волверстон, но командуешь судном всё-таки не ты, а я, и я поступлю так, как найду нужным. Так мы договаривались, и прошу об этом не забывать, — сказал он громко, как бы обращаясь ко всей команде. — Я хочу, чтобы полковнику Бишопу была сохранена жизнь. Он нужен нам как заложник. Если же вы будете настаивать на том, чтобы его повесить, то вам придётся повесить вместе с ним и меня.

Чуть сложнее был случай с Каузаком под Маракайбо — часть команды откололась от Блада и ушла. И наконец, Блад сталкивается с настоящим мятежом, когда его корабль настигает ямайская эскадра, и команда требует, чтобы племянница губернатора Ямайки, возлюбленная Блада, стала заложницей, гарантируя пиратам жизнь. Единственная причина, по которой я не цитирую ничего из этого эпизода — цитировать пришлось бы полностью. Но так или иначе, Блад сумел выйти из положения… или выехать на белом рояле, если вам угодно.

Так или иначе, во всех конфликтах с командой Блад сохраняет контроль над ситуацией, не проливает крови, не допускает страданий невинных и не поступается своей честью. А что наш знатный крестоносец?

Свернуть

Гай стиснул челюсти, дальше будет то, что видел уже не раз. Сперва от вина теряют контроль, перестают сдерживаться, беспомощность жертв провоцирует насилие, начинают вышибать двери, врываться в дома, убивать сопротивляющихся мужчин и насиловать их жен и дочерей…

Развернуть

Такие частенько выволакивают женщин на улицу, чтобы насиловать при свете солнца. Люди озверели от тяжелой жизни, а на войне, где видят смерть на каждом шагу, перестают ценить жизнь даже свою, а уж чужую так и вовсе…

— Надо уходить, — сказал он резко. — Мы не должны этого допускать!

Армстронг возразил:

— Как?.. Они уже еле на ногах стоят!.. Пока весь бочонок не осушат, никто и ухом не поведет… В жаркой пустыне, ха-ха-ха, у всех пересохли внутренности, теперь всю оставшуюся жизнь будут заливать жар вином и пивом!

— Осушат бочонок? — переспросил Гай саркастически.

— В нем уже меньше четверти, мой лорд!

— В подвалах найдется еще, — сухо заметил Гай.

— Придется подождать, — сказал Армстронг с сочувствием. — Ладно, я пока схожу за вином. А то мы как не люди…

Потом они лежали на прогретой за день земле, подложив охапки сена, пили чудесное вино и смотрели на звезды. Правда, Армстронг однажды отлучился, а вернулся с блудливой улыбкой и расстегнутыми штанами, и Гай с горечью понял, что по крайней мере у одного дома двери все-таки выломали, не зря же с той стороны слышен женский плач, тихий и безнадежный.

Он чувствовал, как медленно уходит звериная усталость, накопившаяся за долгие годы непрерывных боев, непрестанного ожидания нападения в ночи, когда каждая мышца на пределе, когда все на зверином чутье, когда постоянно ждешь удар и ежесекундно готов ответить двумя.

— Ладно, — сказал он, — сегодня отдыхаю, завтра на рассвете ухожу.

Армстронг пробормотал сонно:

— Да, уже пора… Хотя на рассвете рановато, все перепились…

— Я ухожу, — казал Гай твердо, — а остальные как хотят. Это не мой отряд, я за него не отвечаю.

— Но все привыкли считать вас командиром, — возразил Армстронг. — Хоть мы и собрались кто откуда.

— Кто в самом деле считает меня командиром, — сказал Гай, — тот пойдет со мной. Мы же не в бой посланы, а спасаем шкуры и жаждем добраться до Англии. Войска нашего нет, всякий сам по себе, каждый выбирает путь и судьбу.

Свернуть

То бишь, герой осознаёт, что убивать и насиловать как-то вот не очень хорошо. И что он делает?

1. Отпускает саркастическое замечание про выпивку.
2. Заявляет «Злые вы, уйду я от вас».

И чуть дальше в самом деле, уходит. Хорошо, ГН не может справиться с четырнадцатью подчинёнными, собранными с бору по сосенке. Но он ведь не может справиться и с тремя, притом, наиболее вменяемыми из всей шайки!

Гисборн в бессилии выругался. Оставайся женщины на месте, ничего бы не произошло, несколько шуточек, то да се, а если бы отказали, то всадники поехали бы дальше, хоть и громко сожалея, но когда убегают — в каждом просыпается инстинкт зверя-охотника: догнать, прыгнуть сзади, повалить…

Он даже не кричал вслед, повелевая остановиться, хороший командир знает, что есть черта, за которой подчинение заканчивается, и пытаться приказывать в подобных случаях — только ронять свой авторитет.

Ему подчиняются, потому что он спасает их от опасностей, но как отказаться, когда от тебя в лес убегает молодая и сочная, тряся выменем и колыхая двумя аппетитными половинками толстого зада?

То есть, контролировать своих людей ГН в принципе не может, да даже и не пытается. Он может заявить «вы слишком много пьёте», выругаться (когда шайка не слышит, а то побьют) и слинять по-тихому, когда дело приобретает запах смеси углеводородов, получаемой путём ректификации нефти.

Это не его отряд? Как бы не так. Если он решил возглавить этих людей, а не скрыться от них где-нибудь в лесу, это его отряд. Он сам выбрал ответственность за этих ратников и лучников.

То есть, дисциплину сэр ГН (в отличие от грязи на подошвах — того же Блада, или Спартака, или даже Джона Сильвера) поддерживать не умеет — и не хочет.

Конечно, поклонники Никитина скажут, что, мол, хорошая книга должна быть не про мушкетёрих, которые безыдейно читают тёплый клетчатый плед под музыку Коэльо. Мол, хорошая книга, которая руководство к, должна быть про реальную жизнь, при всех её, жизни, бородавках. И они будут неправы ровно три раза.

Во-первых, между «так оно есть» в реальной жизни и «так должно быть» существует очень-очень большая разница. Воспитательную функцию литературы не под силу отменить даже целому писателю с высшим литературным образованием. А теперь представьте два народа. Одному в режиме 24/7 отовсюду, начиная от широких экранов и заканчивая комиксами, вливают в мозг: «Не гнись перед сильным, не обижай слабого, уважай закон, играй честно, трудись до седьмого пота — и весь мир будет твоим!». Другому народу со всех углов твердят: «Кругом одни козлы, вести себя, как порядочный человек — западло, и всех надо к ногтю!». Какой из этих двух народов будет морально здоровее, и, в конечном итоге, жизнеспособнее?

Притом, замечу, что никитинская книжка позиционируется именно в категории «так должно быть». Эта безответственность ГН — так должно быть, по мнению автора. Если солдаты мародёрствуют и насилуют — их командир должен сделать глазки, как у кота из «Шрека», и сказать «я ни в чём не виноват».

Во-вторых, в реальной жизни, а не в романах про безыдейное месилово, как раз масса примеров, когда командиры поступали, всё-таки, отличным от ГН образом.

Вот экипаж английского капера поднимает бунт, требуя перейти на пиратскую дорожку. Кругом открытое море, и помощи ждать неоткуда. Большая часть экипажа выступила против капитана и горстки верных своему долгу офицеров. Что делать капитану? Уступить и стать пиратом? Но нет. Зачинщик мятежа падает с раскроенным черепом, щёлкают курки пистолетов, раздаётся грозный окрик капитана: «Назад!» И бунтовщики отступают.

Вот французская армия, собранная из нищих оборванцев. Рекрутов в неё отправляют не лучших, снабжается она из рук вон — батальоны отказываются сменить дислокацию, потому что у солдат нет сапог. Командование армии сильно себе на уме… В эту армию назначают нового командующего — молодого, без большого опыта, худородного провинциального выскочку без особенных связей, и требуют от него как можно скорейших успехов. Что делать генералу? Размазывая слёзы по чумазой рожице, вернуться в столицу и жаловаться там, что солдаты не слушаются, а офицеры дерзят? Как бы не так. Он берётся за дело. Через два месяца после того, как генерал выехал к своей армии, гренадёры без колебания следуют за своим командиром по узенькому мосту под смертоносным градом австрийской картечи, и вырывают победу из рук противника.

Вот… Хорошо, ладно с ними, с Киддом да с Наполеоном. Возьмём пример поближе, попрозаичнее, пожизненнее. Да хоть… хоть А. С. Макаренко. Ему ведь тоже достались отнюдь не ученики воскресной школы. И тяжко ему было так, что многие их нас и представить этого не могут. Что, он бросил всё и всех? Нет. Он не сдался — и победил. И воспитал из бродяг и шпаны — Людей.

Так что, ГН он не только не оправдывает высокое звание «как должно быть». Он ещё и на «как бывает на самом деле» не тянет.

Ну и в-третьих. Один из вышеупомянутых практиков в обращении с подчинёнными говорил примерно так: «Самая большая безнравственность — это браться за то, что не умеешь делать». Вот и выходит, что наш (точнее, никитинский) персонаж — не только бездарный командир, но и человек безнравственный.

Итог: очередная победа… Да. Не ГН. Трибуна «грязи на подошвах» ликует: Робин Гуд дудит в вувузелу, Спартак аплодирует, целая компания персонажей Сабатини радостно машет собрату… На противоположной трибуне угрюмо молчат разнородные Гисборны: компания по сбору утильсырья только что отказалась принимать на переработку позорящего честное имя самозванца, мотивируя это слишком уж низким качеством картона. (Источник)

Продолжение следует

Также рекомендую:

1. «Гай Гисборн» и «Грязь на подошвах». Небаллада (ч. 2)
2. «О доблестном рыцаре Гае Гисборне» Юрия Никитина: разбор полётов, часть 1
3. «О доблестном рыцаре Гае Гисборне» Юрия Никитина: разбор полётов, часть 2

Кадр из фильма «Робин из Шервуда» (серия «Робин Гуд и колдун», ч. 2). Братья де Рено на турнире. Шериф — Николас Грейс, аббат Хьюго — Филипп Джексон (Philip Jackson), отец Тук — Фил Роуз.

Аббат Хьюго сумрачно озирал трибуны с неподвижными зрителями. Над ареной висел гул, как если бы все трибуны голосили разом, но живым оставался лишь кусочек заднего ряда, где восседали сведённые несчастной судьбою вместе шервудские разбойники и ноттингемские власти. Остальные зрители были нарисованы, и даже не анимированы. А число живых зрителей прибывало по мере того, как они выбывали из турнира.

К пятому, предпоследнему, раунду на трибуне не хватало Робин Гуда, Уилла Скарлета и сэра Гая. Если в первом раунде с турнира вылетел один Малютка Джон (вылетел в буквальном смысле — из седла и в отключку), то во втором и третьем задний ряд быстро заполнился незадачливыми участниками, и их гвалт добавился к монотонному гулу трибун. Все дружно соглашались, что очень неудобно — не знать, с каким оружием тебя выпустят в следующий раз, и что оружие впихивают не спросив, умеют ли они владеть именно им, и совсем уж нечестно оказаться с одним луком против мечников и всадников на ровной арене, где нет ни кустика, чтобы укрыться. А ещё неприятнее оказаться в разных командах и драться друг против друга! Похоже, турниром наслаждался один только Гизборн, которому было всё равно кого валять — бота, сюзерена или разбойника.

Но постепенно недовольство проигравших вытеснялось интересом к продолжавшемуся сражению, и даже Джон перестал сердиться на эти дурацкие рыцарские выдумки насчёт копья и стремян и болел за сражавшегося внизу Робина.

Аббат дотянул до четвёртого раунда, ибо в трёх первых участников было много, и он старательно держался за чужими спинами. А в четвёртом он оказался один на один… и даже не успел разглядеть — с кем. Теперь он тоже сидел на трибуне и нарочито негромко, но внятно, выражал возмущение тем, что служителя Божия заставляют участвовать в этих нечестивых, безбожных и недушеполезных игрищах, прерываясь, тем не менее, на особо выразительные моменты «игрища», происходившего внизу.

Шериф сидел рядом с братом и потирал бока: рёбра хоть и не болели, но начинали ныть от одной мысли о том, как могли бы болеть, если б это было на самом деле — убедившийся в собственной неубиваемости шериф лез в драку без боязни, хотя и не без оглядки. В этом турнире он вылетел ещё в третьем раунде, не справившись с двумя насевшими противниками. Один из них был бот, а второй — Скарлет, и шериф страдал про себя от невозможности припомнить это разбойнику, а вслух усердно комментировал состояние дел внизу:

— Четверо!.. Все пешие, с мечами. И все разноцветные. Гизборн на этот раз в жёлтом. И зачем они каждый раз меняют цвета? Я бы на его месте завалил ближайшего и подождал, пока двое других разберутся друг с другом, а потом принялся бы за оставшегося. Ну конечно, он не может! Сразу попёр на двоих. Хорошо ещё, что у тех не хватает ума отложить свои разборки… Ну да, одного скосил, другого скосил… Мог бы отдохнуть, пока они дрались. Сейчас будет последний раунд. Уф, хоть на минуту тихо.

— Он просто не хочет тянуть, — откликнулся аббат. — И я его понимаю.

— А сами каждый раз держитесь позади? — огрызнулся шериф.

— Он может себе позволить драку, а я нет. У него шестьдесят второй уровень, и боевые навыки прокачаны до небес. Кстати, он получил очки за обоих противников, а вы, брат мой, получили бы только за одного.

— Наши, э, соседи, — шериф покосился на разбойников, — когда-нибудь прибьют его за бесконечные тренировки. Когда нам встречается учебный лагерь, мы не можем двинуться дальше, пока сэр Гай не пройдёт все уровни упражнений без пропусков, не исключая самых простых. А если он не проходит какой-то с одного раза, наши, э, спутники начинают трястись от злости, а он и ухом не ведёт.

Аббат пожал плечами:

— Лучше бы они не тратили зря время, а прокачивались сами. И вы, брат мой, тоже. Жаль, что риторику в этих лагерях нельзя прокачать… О, начинается, — он ткнул пальцем на арену.

Трибуны огласились тем же монотонным гулом, шериф краем глаза взглянул на возникшего в конце ряда Робин Гуда. Значит, сэр Гай вышел в финал. И с ним Уилл Скарлет. То есть, против него.

Робин поймал сочувственную улыбку Марион и мрачно ухмыльнулся в ответ. В этом раунде ему попался хорошо прокачанный бот, поглотивший всё внимание и быстро прижавший шервудского вожака в угол. Робин не посмел маневрировать, чтобы не подставить другим противникам спину, отступил, отбивая удары, упёрся в стену и, наконец, сумел контратаковать и вырваться из угла, но в момент, когда появилась надежда справиться с этим противником, откуда-то сбоку вылетел новый; Робин пропустил удар, потом другой, а потом рухнул, пробив головой нарисованную стену и на миг успев увидеть окружавшее город бесконечное поле без единого дерева. Нападавшего он опознать не успел, но когда в следующий раунд вышли Скарлет и Гизборн, сделал правильный вывод, никого не спрашивая.

Шериф подался вперёд, вглядываясь в финалистов:

— Хью, братец, ты видишь то же, что и я?

— Судя по твоему тону, Роберт, — сурово отозвался аббат, — мы видим одно. И то, что мы видим, называется безумием.

— Марион, я не понимаю, — растерянно произнёс Робин, — вон та длинная надпись над лучником — это же «Сэр Гай Гизборн»?

— Да, — голос Марион был сердитым.

— А «Уилл Скарлет» написано над всадником?

— Да, да!!..

— Не злись, милая, это же не я придумал! — пробормотал Робин.

— Брат мой, мы сделали ставки? — озадаченно спросил шериф.

— Да, Роберт. Как раз пока ты обсуждал тренировки сэра Гая.

— В любом случае, милорды, — Тук дипломатично располагался между шерифом и разбойниками, а заодно присматривал за денежными расчётами, — ставки были бы именно такими. Другие просто нет смысла делать, если не знаешь расклад заранее.

— Ну что ж, — задумчиво протянул шериф, — посмотрим, как они с этим раскладом управятся.

Если зрители были озадачены, то участники финала были просто взбешены. Оба. И это здорово мешало обоим. Пока Скарлет пытался справиться с рыцарским конём и тяжёлым копьём, Гизборн выпускал в него стрелы одну за другой, но воинское хладнокровие ему изменило, и он едва видел, куда стреляет. Скарлету свистящие стрелы тоже не помогали собраться, а сэр Гай, видя свои промахи, терял остатки самообладания и палил в белый свет как в копеечку. Шериф беспокойно заерзал:

— Все стрелы идут за молоком! А ведь на тренировках он выбивает все мишени, Робин Гуд давится от зависти.

— Грхмм!!.. — откликнулся другой конец ряда. Шериф счастливо ухмыльнулся и повысил голос:

— Из арбалета он тоже бьёт без промаха. И ножи метать не ленится. Если бы от них на поле боя была польза, он бы и по ним был первым, а не вторым, — шериф не удержался и скосил глаза на соседей.

Первым по метанию ножей (а также всего, что метается, включая топоры, дротики и камни) был Назир, но он либо не обратил на шерифа внимания, либо не подал виду. Шериф поскучнел и вернулся к арене.

Меж тем Скарлету удалось разогнаться и направить копьё на противника, но конь слушался плохо, Гизборн без труда увернулся, и всадник промчался мимо и остановился, чуть не врезавшись в стену, у другого края арены. Сэр Гай трясущимися от злости руками рвал тетиву, вновь и вновь отправляя стрелы куда-то «туда», пока Скарлет мешкотно разворачивал коня. Аббат огорчённо поджал губы:

— У сэра Гая было бы явное преимущество, если бы он не волновался так сильно. Он мог бы не торопясь утыкать разбойника стрелами, а сейчас он их бросает попусту. А они не бесконечные.

Шериф откликнулся:

— Утыкивать незачем, я считал: на турнирах хватает двух попаданий, максимум трёх. Но их надо сделать. Ха! Если бы в седле был Гизборн, он бы так глупо не промахнулся!

Скарлет опять пронёсся мимо цели, но теперь сэр Гай не спешил стрелять, а озирался, переводя дыхание. Аббат приподнялся и помахал рукой, пытаясь привлечь внимание.

— Не отвлекай его, Хьюго, он всё равно не услышит.

— Ему следует держаться возле стены. Это помешает разбойнику гнать на него вскачь.

— Вряд ли это имеет значение, поскольку разбойник не владеет конём. Вот видишь: он просто разгоняет его и несётся с одного конца на другой. В сэра Гая он может попасть только случайно.

— Десяток таких кругов, и он поймёт свою ошибку. А там и с лошадью освоится. А сэр Гай тем временем выпустит последние стрелы и останется безоружным. И кто это придумал выпускать лучников даже без ножей?

— Не я, — твёрдо ответил шериф. — Можешь мне поверить.

Братья переглянулись и остро ощутили нехватку слуги с кубком вина; шериф снял берет и начал обмахиваться.

События внизу развивались по предсказанному шерифом: Скарлет носился из одного конца в другой, Гизборн вовремя отскакивал, Скарлет разворачивался и гнал обратно; теперь его след на арене напоминал не прямую, а арабскую восьмёрку. Гизборн постепенно брал себя в руки: стрелы уже летели не абы как и начали попадать в щит противника, что снова раздражало последнего и мешало нацелить копьё.

— Боюсь, брат мой, что этот раунд окажется дольше всех предыдущих, вместе взятых, — шериф пытался убедить себя, что кубок он только что выпил и отставил в сторону; но даже пустой кубок в руке был бы сейчас очень кстати… — Как ты думаешь, сколько стрел у него осталось? Надо было считать выпущенные.

— Два десятка было, но я считал не с начала.

— Значит, уже немного, — шериф вздохнул. — Ну, кто бы ни выиграл, приз всё равно наш. И ставки мы делали на обоих.

— Стыдитесь, брат мой, — сухо отозвался аббат. Шериф пожал плечами и снова обмахнулся беретом.

Щит Скарлета был уже похож на щётку, когда очередная стрела с треском развалила его на две части; Скарлет чертыхнулся, но скорость не сбавил, помешав Гизборну прицелиться как следует. Стрела опять ушла «в молоко», Гизборн увернулся, выхватил новую — последнюю! — стрелу и, успокаивая дыхание, навёл на развернувшуюся к нему цель. В последний момент рука дрогнула, и стрела прошла мимо, свистнув над плечом Скарлета. Гизборн с досадливой гримасой бросил лук и кинулся к ближайшей стене.

— Ну вот, Хью, а ты переживал. Он и сам знает, что делать, — шериф вернул берет на голову и подался вперёд, ухватившись руками за спинку передней скамьи.

Гизборн искал укрытия у забранных решёткой ворот: их арка выдавалась вперёд и создавала справа и слева углы, позволявшие спрятаться от всадника или стрелка. Робин невольно подумал, что он-то попробовал бы влезть по решётке вверх — если, конечно, это вообще возможно; боты так никогда не делали, но Робина и раньше выручала привычка делать то, чего не делает никто. Впрочем, сейчас он был зрителем, и ничего делать ему не требовалось.

Скарлет едва успел затормозить, чтобы не врезаться в решётку — Гизборн, разумеется, уже отскочил и ждал у края ворот, готовый спрятаться за угол. Скарлет, шипя сквозь зубы, пытался достать его копьём и не достал; копьё оттягивало руки, а кое-как понукаемый конь неохотно шёл в нужном направлении. Аббат Хьюго тревожно качал головой, глядя как разбойник одновременно пытается управиться с лошадью и забодать сэра Гая копьём; тот, казалось, забыл прежнюю горячность и легко уворачивался от тычков, но не убегал, дразня противника обманчивой близостью цели.

— Кто-то из них устанет раньше, — вздохнул шериф и снова стянул с себя берет.

Преследуя противника, Скарлет оказался за углом; при очередном замахе тыльная сторона копья ткнулась в арку ворот, и в тот же миг Гизборн метнулся вперёд, вцепился обеими руками в древко и рванул на себя. Скарлет очутился в аховом положении: морда лошади косо упёрлась в стену, Гизборн, повисший на копье, мешал развернуться, а выдернуть копьё не давал угол арки за спиной.

— Так нечестно! — воскликнула Марион. Робин беспокойно тёр переносицу.

— Всё честно, — быстро отозвался шериф, водружая берет на голову: — Раз нет ограничения, значит, можно. А боты не делают, потому что им АИ не хватает. Мы не боты, боты немы. Правильно, братец?

— Бывают исключения. Некоторые боты разговаривают.

— Только по программе! У них на всё один ответ. Или три, про запас. А у нас много.

Аббат отмахнулся, пристально следя за схваткой. Скарлет тянул копьё на себя, одновременно пытаясь развернуть лошадь, Гизборн не отцеплялся, подтягиваясь ближе к противнику, и уже пытался одной рукой ударить его. Малютка Джон не выдержал и заорал:

— Брось эту дубину! Врежь ему!

Шериф потёр висок под беретом:

— Если они перейдут на кулачки, у Гизборна шансов больше. У него прочность выше и удар сильнее.

— И это будет долго, грязно и некрасиво, — вздохнул аббат. — Шансов, конечно, больше. Но вы об заклад побьётесь?

— Пожалуй, нет. Есть ведь ещё и конь.

Наконец Скарлету с невероятным усилием удалось вывернуть лошадь: она потрусила вдоль стены, заставив Гизборна потерять равновесие и выпустить копьё; Скарлет отогнал коня где-то на четверть арены в сторону и спрыгнул на землю, решив положиться на собственные ноги. Поднявшийся Гизборн осторожно шёл на него, не спеша кинуться в драку, но и не убегая; Скарлет сделал выпад, Гизборн опять попытался перехватить древко, но наученный опытом Скарлет сумел вовремя отдёрнуть копьё.

— Не так! Не так! Махни оглоблей! Как оглоблей махни! — разорялся на трибуне Маленький Джон.

Скарлет последовал совету, и сэр Гай резво отпрыгнул в сторону; это ободрило Скарлета: он двинулся на врага, заставив его попятиться, и размахнулся снова, но пока возвращал замах, Гизборн в два прыжка обогнул его и со всех ног бросился к лошади.

— Ой, плохо!.. — ахнула Марион, хватаясь руками за щёки. Через несколько мгновений конь уже уносил Гизборна на другой конец арены. Остановившийся Скарлет плюнул под ноги, выматерился и стал ждать возвращения противника.

— Ага! — довольно воскликнул шериф, — вот оно и видно, кто прокачивал навык наездника, а кто нет!

Злой как чёрт, Скарлет выставил копьё навстречу всаднику, но тот, приблизившись, замедлил ход и начал кружить вокруг пешего противника; Скарлету пришлось крутиться вокруг себя вслед за ним. Гизборн снова дразнил его, то отдаляясь, то приближаясь и провоцируя на выпады. Запыхавшийся Скарлет неловко тыкал тяжёлым копьём то в коня, то в наездника, но достать не мог; он шагнул вперёд — шаг, другой — пытаясь подловить противника в лоб, Гизборн уклонился, отпихнув копьё в сторону, и, оказавшись совсем рядом, съездил разбойника по физиономии. Тот с воплем выронил оружие и вцепился во всадника, пытаясь сорвать его с лошади.

— Ну, — брюзгливо проворчал шериф, — кто теперь будет кричать о нечестности?

Пришпоренный конь протащил Скарлета ярдов двадцать, прежде чем тот разжал руки; Скарлет покатился по земле, Гизборн унёсся прочь, но с безупречным чутьём развернул коня и, вновь разогнавшись, сбил Скарлета как раз в то мгновение, когда тот поднимался на ноги.

— Он же его просто затопчет! — ахнула Марион.

— Может, и нет, — Робин сложил руки трубкой: — Уилл! К стене! К стене! Не давай взять разбег!

Скарлет не слышал; он нещадно матерился в ущерб дыханию и махал кулаками вслед противнику. Всадник мчался по плавной дуге к забытому копью Скарлета; чуть сбавив ход, склонился к рисованному оружию, и тяжёлое турнирное копьё тут же оказалось в его руке.

Маленький Джон разочарованно откинулся назад:

— Ну всё, хана!

Робин огорчённо поморщился:

— Ну почему же, можно ещё побарахтаться, — но уверенности в голосе не было. Если бы на арене был Назир, шансов «побарахтаться» было бы куда больше, но обманутый Скарлет терял остатки соображения, которых, казалось, и так уже не было, и хромал за всадником, продолжая крыть его на чём свет стоит. Гизборн легко развернулся и, наставляя копьё, погнал коня на противника.

Теперь разбойничья сторона трибуны орала хором:

— Уилл! К стене! Прижмись к стене!..

Тот с запозданием расслышал крик и изо всех сил пустился к краю арены, но не успел; слыша за спиной топот, развернулся, чтобы хоть в рожу плюнуть проклятому угнетатору, но в тот же миг земля и небо вокруг него кувыркнулись, тело перестало слушаться, по глазам хлестнула трава, а сбоку мелькнуло лошадиное брюхо и с тем же топотом умчалось вдаль.

Миг спустя Скарлет очутился на трибуне и с нерастраченной злостью долбанул кулаками по перегородке:

— Мррразь норманнская!..

— Ну да… Он же на турнирах как рыба в воде, — пытался утешить его Робин.

— Это нечестно! — возмущалась Марион. — Он не мог поднять копьё прямо с земли!

— Раз так нарисовали, значит, честно, — невозмутимо парировал шериф, — и потом, моя дорогая, если бы здесь было как в жизни, у вашего дружка не осталось бы ни одного целого рёбрышка. Так что вам жаловаться не на что.

Победитель карабкался вверх, перемахивая через три ступеньки, но задыхался и краснел не от подъёма, а от гнева; взлетев в верхний ряд, он взбешённо рявкнул:

— Это не турнир!.. Это оскорбление турнира!..

— Чтоб ты сдох! — яростно отозвался Скарлет. Все дёрнулись, готовясь разнимать драку, но Гизборн лишь прокатил по щекам желваки и ответил страшным шёпотом:

— Даже не надейся!

Тук поспешил разрядить обстановку:

— Наш выигрыш — в общей сложности 8700 золотых. Это считая приз и выигрыши по ставкам за вычетом потерянных сумм.

— Отлично, — Гизборн выдохнул и с почтительным полупоклоном повернулся к шерифу и аббату, подчёркнуто игнорируя разбойников: — Теперь, милорды, вы можете отправляться на рынок. Кто желает, может заняться сбором городских квестов. А я иду в таверну.

Все разом поскучнели: в тавернах Гизборн брал наёмников. В вопросе о наборе солдат единства не было: шериф предлагал брать крестьян во встречных деревнях, а шервудцы, соглашаясь с Гизборном, что из крестьянина солдата быстро не сделаешь, предпочитали пополнять отряд спасёнными пленниками, среди которых, увы, преобладали ополченцы и те же крестьяне, а также крестьянки — и вид женщин в отряде вызывал у Гизборна страдальческую гримасу. Сам Гизборн предпочитал прокачанных наёмников, которые, к несчастью, стоили бешеных денег. Но поскольку сегодняшний приз был взят Гизборном, возражающих не нашлось.

— У меня к вам большая просьба, сэр Гай, — негромко произнёс аббат, вставая со скамьи: — После таверны подождите с походом к оружейнику, пока мы с братом не продадим привезённые товары и не затаримся новыми.

Визиты Гизборна к оружейникам тоже были притчей во языцех: он просто не мог пройти мимо слотов с рыцарскими шмотками, причём смотрел всегда на самые верхние позиции, где лежало всё самое крутое, а следовательно, дорогое. Если он видел коня, меч или доспех лучше собственных и в казне в тот день было достаточно денег, конь, меч или доспех немедленно покупался; старую модель Гизборн почтительно уступал милордам шерифу и аббату, а те свои излишки «по наследству» передавали разбойникам, благо нарисованные доспехи не требовали подгонки под хозяев. В результате шервудцы, к их вящему неудовольствию, в бою щеголяли в обносках с плеча сэра Гая. Приходилось мириться: трофейные доспехи, за редким исключением, уступали покупным, а полезность доспеха для выживания в бесконечной рубиловке, месиловке и махаловке признавал даже Скарлет. Но поскольку обновки сэра Гая с каждым разом были всё круче, цена их, соответственно, с каждым разом была всё выше.

— Я вас прошу, сэр Гай, — с нажимом повторил аббат. — У нас это займёт не так много времени.

Гизборн сдержанно кивнул. Всё-таки транзитная торговля составляла в бюджете отряда статью не меньшую, чем трофеи, квесты и турнирные призы. И хотя сэр Гай считал барышничество ниже своего рыцарского достоинства, полезность торговых операций для отрядной казны он не отрицал.

Ц Е Н О К  

Также рекомендую:

1. «Робин из Шервуда» vs «Место встречи изменить нельзя»
2. Налоги на менестрелей: будни Ноттингемской управы — 2.2
3. Переполох в Шервуде (часть 1)

Окончание разбора эпохалки Юрия Никитина «О доблестном рыцаре Гае Гисборне». Источник (Bobby).

«Клянусь своей жизнью, что я это сделаю… или погибну на этом богоугодном поприще!»

Ю. Никитин, «О доблестном рыцаре Гае Гисборне»

«Директор был немец: Бургмейстер. Как и многие обруселые немцы, он изъяснялся на преувеличенном русском языке и любил такие слова, как галдёж, невтерпёж, фу-ты ну-ты, намедни, давеча, вестимо, ай-люли.

Этим языком он владел превосходно, но почему-то этот язык вызывал во мне тошноту.

Распекал он всегда очень долго, так как сам упивался своим краснобайством, и даже наедине с каким-нибудь малышом-первокласником произносил такие кудрявые речи, словно перед ним были тысячи слушателей.

— Смею ли я верить глазам? — декламировал он, отступая на шаг и помахивая в такт своей речи какой-то измятой тетрадью. — Не обманывает ли меня моё зрение? Не мираж ли передо мною? Не призрак ли? Неужели это ты, Козельский, тот самый Иосиф Козельский, который еще в прошлом году был гордостью наставников, утехой родителей, радостью братьев, опорой семьи?..

В этом стиле он мог говорить без конца, подражая величайшим ораторам древности. Не меньше получаса терзал он Козельского, и только к концу этого получаса я понял, в чём заключается преступление Зюзи».

Чуковский, «Серебряный герб»

Сэр Марти («Марти Сью» — прим.) продолжает резвиться и шутить. Повесить разбойника втроём с подчинёнными почему-то не может. Пока ребята трудятся, рассказывает им об Анне Грин и Тайбернских Полях. После взирает, как разбойнику разбивают голову и снова вешают, чтоб наверняка. Загляденье, а не шериф-воин. Отрада для глаз и души.

Или такой пассаж, вполне в стиле шерифа-воина.

«— Да, конечно, кому-то надо бы уступить… Но если бы вовсе не начинать эту кровавую войну, было бы еще лучше.

Гай ощутил укол, войну начал все-таки король Ричард, собрав в Англии огромное войско и высадив на берегах Франции.

— Иногда, — пробормотал он, — свои права необходимо защищать и силой. Мир таков».

Закон и порядок несёт этот воистину железный человек в глушь Ноттингемшира. Назначает крестьян бейлифами, коронерами, присяжными, судьями… Во имя закона и порядка вламывается в замки местной знати (тех самых графов из несуществующих графств и баронов), угрожает, требует, вопиёт.

Шатается по монастырям, дабы читатель также как и персонаж проникся уважением к служителям церкви. Читатель проникается. Особенно проникновенно звучат речи настоятеля об искусственном оплодотворении рыб, повышающем разводимость, и о запрете ловить в реке рыб, не достигших определённого возраста.

Великолепный шериф всё это почтительно слушает, с монахами по уставу кушает, размышляя, что так много лучше, чем по-рыцарски. Монахам знаком этикет, а рыцари да всякая знать понятия об этом не имеют.

Невзирая на уважительные декларации в адрес монахов, гр-н Никитин ухитряется допустить исторически-конфессиональный ляп: надеть панагию на шею католическому епископу, да ещё в 12 веке. Поясняю: панагия как нагрудное украшение входит в облачение православного епископа, у католиков такой детали нет. Да и у православных архиереев она появляется не ранее 15 века. Так что «книги о быте монахов» и тут оказалось недостаточно. (Прим. — Юлия aka «Княгиня».)

Кстати, шериф Гисборн отличается потрясающей способностью думать о судьбе Англии (в прямом, разумеется, смысле. Иначе он не умеет) в самых неподходящих для этого местах и ситуациях. Ключевое слово «вдруг». Вдруг ему подумалось… И пошли думы тяжкие и долгие. Ясно, для чего это надобно автору — чтоб образовать нас, сирых и убогих. Но при чём здесь персонаж?

Свернуть

«— Ваша милость! Она едет!.. Уже близко…

Гай рявкнул раздраженно:

— Кто едет?

— Алиенора Аквитанская!.. — выпалил Хильд. — Гонец примчался с запозданием!.. Мать короля Ричарда вот-вот будет здесь!

Развернуть занудство полностью

Гай похолодел, он торопливо вспоминал, что знал об удивительной королеве, самой красивой женщине Европы и мира, как уверяли все путешественники, самой богатой и могущественной.

Она в пятнадцать лет стала владетельницей герцогства Аквитания, графиней Пуатье и самой желанной невестой Европы, ее города были гораздо богаче и красивее невзрачного и бедного Парижа, в те же пятнадцать ее выдали замуж за Людовика VII, сына французского короля, что вскоре умер, и она стала королевой Франции, родив молодому королю дочь».

Свернуть

И далее — вся история королевы в воспоминаниях сэра Марти на две страницы.

Кстати, обратите внимание на авторский слог. Сие, по утверждению господина Никитина, вовсе не неряшливость, а «новый язык». Излишним будет напоминать, что таким языком написана вся книга.

Речь сэра Марти состоит из гремучей смеси быдло-сленга, пафоса и канцеляризма.

Свернуть

«— Я клянусь, — сказал он сдавленным голосом, — когда придет время, буду в первых рядах мстящих!

Развернуть занудство полностью

Хильд вскрикнул:

— Ваша милость, об этом ли надо думать?

— И об этом, — ответил Гай тяжело. — Я не свинья, что уперлась рылом в корыто и не желает видеть дальше».

«Он прокричал громко:

— По всему графству отменяются ордалии и судебные поединки, будь это на мечах, топорах или простых дубинах! Всяк, прибегнувший к ним, будет покаран, а разрешивший такую дикость — отправлен в Тауэр!.. Отныне и навсегда вводится инквизиционный процесс!

Крестьяне слушали, раскрыв рты, лица тупые, в глазах коровья покорность и тоска, мол, когда же он уедет и перестанет говорить непонятные слова, пусть все идет, как идет, жизнь все равно тяжелая, скорей бы состариться да помереть, в раю переведут дух, а если нет, то и в аду вроде бы легче…

Назначенный им констебль осторожно дернул за сапог.

— Ваша милость…

Гай спросил сердито:

— Чего тебе?

— Объясните…Что за инквизиционный… Даже я не понимаю!

Гай выпрямился, крикнул еще громче:

— Инквизиция — это значит расследование! Любое судебное дело расследуется только через суд присяжных! Вы сами выберете самых почтенных и уважаемых, чьим мнением дорожите, а они уже будут выносить приговор. Я все округи буду объезжать раз в год, как и положено, а то и чаще, и горе тем, кто попытается либо по-старому вести дела, либо жульничать».

Свернуть

Вот он, Закон и Порядок! Вот он, мир без грязи на подошвах! Смотрите и благоговейте. Сюда же относятся уже упомянутые удавленные из эстетических соображений женщины-разбойницы, мелкие лесные грабители, которых сэр Марти походя давит, рубит, душит, волочёт на верёвке и вешает, вешает, вешает. Просто повесить — это убийство. А при скоплении народа на виселице — это закон. Всем ясно? Отлично.

Разбойники — бич государства. Собственно, знать, которая садится на голову прогрессивному королю, тоже бич, и с ними тоже не стоит церемониться, но разбойники опасней. Потому что они плодятся как жуки в навозной куче, среди доведённой до отчаяния бедноты. А бедный, которого сильно прижали, уже не видит, где добро и где зло, крушит всё подряд.

И ещё так:

«Нищета и голод в селах, он это видел теперь ежедневно, а иногда просто ужасающая нищета, но все-таки разбойников расплодилось не столько из-за крайней бедности, как из-за полного отсутствия власти. Будь даже страна богатой, пусть бедных вообще не было бы, все равно нашлись бы лихие люди, что выходили бы по ночам на дороги и грабили прохожих. Просто так, потому что так сладостно видеть страх жертвы, наслаждаться ее полной беспомощностью, схватить женщину и зверски изнасиловать на глазах привязанного к дереву мужа».

Читая этот литературный шедевр, сирый читатель сам окончательно перестаёт понимать разницу между добром и злом, между законом и беспределом, между разбойником и законником. Потому как законник отличается от разбойника только тем, что колышков не признаёт и речи толкает невообразимые.

Итак, разбойники, в большинстве своём, безымянные и лишённые индивидуальности, занимаются рэкетом, насилием и пьянством. Они набегают на деревни, привязывают женщин к колышкам, избивают их мужей и отнимают всё, что можно. Угрожают, разумеется. Кого грозят в выгребной яме утопить, кого просто прибить. По словам крестьян. Сэр Марти, разумеется, верит. А Паниковский не обязан всему верить! Впрочем, он, как уже выяснили, Альхен.

Сэр Марти выезжает в лес поохотиться на бандитов. Бандиты оставляют за собой следы, идут, не таясь, орут песни. Бравый шериф с двумя помощниками убивает всех. Следующую банду истребляет отряд из «двенадцати разгневанных мужчин», верных шерифу.

И тут появляется новый супостат, по имени Робин Гуд. О нём уже почему-то сочиняют песни. Он и есть тот самый, благородный разбойник. В его благородство верит леди Вильгельмина. Она — женщина-функция, как называет женских персонажей сам господин Никитин. То есть, она появляется, чтоб дать пинка основным персонажам.

«Да, угнетенный простой народ Англии нуждается в защитнике. И Робин Гуд… защищает! Он борется против норманнов!» — говорит функция, и даёт толчок очередным размышлениям сэра Марти о нормандском завоевании и человеческой природе. В ходе своих размышлений он приходит к головокружительному выводу:

«Разбойники же грабят тех и других, но уверяют, что так они борются за свободную Саксонию».

Именно за Саксонию, господа. Не знаю, сам шериф до этого допёр, или от разбойников услышал. Однако, сдаётся мне, вина в этом целиком и полностью лежит на авторе. То ли он Скоттию с Саксонией перепутал, то ли Фоменко начитался, то ли просто брякнул первое, что в голову пришло. Так или иначе, мы, читатели, вынуждены наблюдать невероятную, фантастическую, неописуемую борьбу за свободную Саксонию на территории Англии. Хм. Почему бы и Англию заодно не назвать Нормандией? Её завоевали норманны, стало быть, она Нормандия.

Итак, Робин Гуд, борец за Саксонию, зверствует и бесчинствует, пиарится и веселится, разоряет графство, насилует женщин с помощью своего подручного особо извращённым способом. На глазах избитого и привязанного к дереву мужа его жену, разумеется, привязывают к колышкам и долго смачно насилуют, вливая ей в глотку вино. Вот такие разбойные будни.

Как же отважный шериф-законник собирается бороться с этой напастью? Он придумал хитрый и коварный план, почище любого мистера Фикса. Первым делом он привлёк на свою сторону местную знать. Тех самых невозможных графов и баронов. Они бы тоже поборолись за Саксонию, тем более, что имена большинства позволяют это предположить, но не стали. Они неохотно, но пошли за шерифом. Почему? Автор пытается объяснить, но что-то не особо выходит. Второй этап плана — сэр Марти объявляет всем разбойником амнистию именем короля Ричарда и его брата Джона. Он сам такое придумал. Все, кто бросит разбой и станет мирно сеять и пахать, не станут отвечать за свои преступления. Вот такой Закон в Англии в Данелаге в Ноттингеме в Гисборнляндии.

Неустрашимый шериф идёт дальше и встречается с самим Робином Гудом в густой чаще Шервудского леса. Разбойник, по причине своей трусости, говорит из-за кустов, не показывается. Ещё раньше, перечисляя грехи внезаконца, его назвали трусом за то, что не пошёл в крестовый поход как все люди. С таким же успехом в трусости обвинить можно не только его, но не станем отвлекаться.

Итак, встреча в лесу. Сэр Марти вдохновенно излагает голосу в кустах историю Англии, напоминает, что грабить — нехорошо и предлагает амнистию. На это голос отшучивается, пугается, изумляется и делает встречное предложение. Пожалуй, этот восхитительный диалог стоит процитировать полностью.

Свернуть

«— Мое предложение простое, — сказал Гай. — Несмотря на все преступления, убийства и грабежи, я предлагаю вам амнистию, чтобы вы могли вернуться к мирной жизни, где вам ничто не угрожает. Пора перестать отнимать у других выращенное их руками, пора выращивать самим!

Развернуть занудство полностью

Голос ответил немедленно, словно разбойник слышал это много раз и успел приготовить доводы против:

— Страна в руках угнетателей-норманнов! Все лучшие люди Англии должны бороться с поработителями! Я не могу вернуться к мирной жизни, потому что сражаюсь за справедливость!

— Грабить, — ответил Гай, — разве справедливо?

— А я буду отдавать эти деньги на благие дела! Ну, например, мы выкупим нашего короля Ричарда. Говорят, он снова попал в плен…

Гаю показалось, что ослышался, чересчур чудовищно, наконец возразил:

— Но как? Даже если бы он попал в плен, хотя это не так, он одерживает победу за победой, как ты провез бы деньги во Францию? Как разбойник, никогда ничего не знавший, кроме Шервудского леса, вообще выберется из Англии и доберется до резиденции французского короля? Робин Гуд захохотал:

— Не знаю. Но идея хороша, верно?

— Вряд ли ты знаешь, что здесь когда-то жили кельты, именуемые скоттами. Именно так жили, как ты говоришь. Мирно, счастливо и никому не платили налогов. И знаешь, что с ними стало?

Пришли неведомые римляне… перебили часть скоттов, изнасиловали их жен и дочерей, а оставшихся обложили тяжелым налогом, и скоттам пришлось платить этим чужакам из-за моря. Римляне собирали налоги несколько сот лет, а потом вернулись в свою далекую страну, но скоттам недолго пришлось жить привольно. Пришли англы и саксы, перебили остальных скоттов, изнасиловали оставшихся жен и дочерей, а уцелевших обложили тяжелым налогом.

Сами англы и саксы жили мирно и счастливо, никому не платили налогов, как вдруг на берега Англии начали высаживаться одни за другими викинги. Норвежцы, датчане… И все избивали англосаксов, насиловали их жен и детей, облагали тяжелым налогом. Наконец король англов Альфред догадался обложить население «датским налогом», это был первый налог для защиты Англии от чужаков, да только запоздал… Датчане вообще несколько раз захватывали всю Англию, и представляешь, что всякий раз делали с англосаксами!.. Потом все постепенно утихомирилось, датчане отхватили себе треть Англии, мы как раз в ней живем, постепенно перероднились с местными, и вот уже вроде бы снова один народ…

Разбойник буркнул:

— Ну, слава богу, а то такие страсти рассказываете…

Гай покачал головой.

— Да? Как будто тебе деды не пересказывали, что однажды на берега Англии высадились викинги, успевшие до этого захватить часть Франции и превратившиеся там во французов, хотя так и остались норманнами. Эти норманны захватили Англию, англосаксов избивали, их жен и дочерей насиловали, все земли норманны объявили своими и раздавали только норманнам или тем саксам, кто пришел, встал на колени и поклялся служить королю норманнов… Даже сейчас кое-где тлеет старая ненависть к захватчикам, хотя норманны и англосаксы уже слились в единый народ.

Разбойник спросил настороженно:

— И к чему это знать мне?

— Если не платить налоги, — продолжал Гай тоже громко, разбойник повышает голос, чтобы его слышали и за дальними кустами, — то придет какой-нибудь свирепый народ, перебьет треть англичан — а теперь уже норманны и саксы просто англичане! — изнасилует наших жен и дочерей, а остальных объявит рабами!.. Налоги идут, чтобы содержать армию, что охраняет берега, чтобы строить флот, мы же остров!.. На собранные налоги прокладываем новые дороги, строим школы, просвещаем народ…

Из-за кустов донесся раздраженный голос:

— Школы… кому нужно, чтобы наши дети читали? Это дело монахов. Мужчина в грамоте не нуждается. Да и дороги… Пока наши деревни окружены болотами, сюда сборщик налогов приходит раз в год, а если будут хорошие дороги, эти кровопийцы потянутся друг за другом каждый месяц…

Негодование его показалось Гаю искренним, но сразу же мелькнула мысль, что сборщики налогов — конкуренты, мешают собирать дань с крестьян единолично, так что да, негодование искреннее, но не совсем чистое.

— Ты силен и смел, — сказал Гай, — и у тебя хватает отваги бросить вызов власти. Такие люди могут стать источником больших неприятностей, но могут принести и большую пользу. Я еще раз предлагаю тебе от имени короля полное прощение… если оставишь ремесло разбойника и вернешься к мирной жизни.

Робин расхохотался так искренне и заразительно, что настороженные уши Гая уловили, как за кустами кто-то хихикнул в ответ.

— Зачем?

У Гая на языке вертелось, что все разбойники заканчивают плохо, но храбрый такое пропустит мимо ушей, сказал спокойно и как можно более убедительно:

— Грабить — нехорошо. Разве это новость?

— А если ничего другого не остается? — возразил незримый разбойник. — К тому же не я начал! Норманны пришли, ограбили и… остались. И все еще грабят, только теперь это называется налогами.

Гай тяжело вздохнул.

— Знаешь, — проговорил он без особой охоты, — ты вообще-то прав и… не прав. Да, норманны власть захватили силой. Но теперь поддерживают порядок в стране и защищают от таких же, лакомых на чужое. Если даже, допустим, удалось бы великой кровью сбросить «иго норманнов», то взамен пришлось бы самим делать то же самое: налоги, армию, дороги, суды, местные отряды по охране порядка…

— А если нам не нужны никакие чужие суды?

Гай развел руками, вздохнул. — Ладно, — проговорил он медленно и как можно более дружелюбно, — я не жду, что ответишь вот так сразу. Над таким нужно серьезно подумать. Давай вернемся в свои норы, а недели, как думаю, на размышления хватит.

Разбойник расхохотался.

— Недели? За неделю можно ограбить всю Англию. А теперь выслушай мое предложение. Я оставлю тебе жизнь и запрещу другим по тебе стрелять. Ты можешь вволю охотиться в моем Шервудском лесу, но я хочу, чтобы мы не враждовали, а помогали друг другу.

Гай спросил с интересом:

— Как?

— Ты как шериф знаешь, когда приезжают сборщики налогов, а также знаешь, сколько собрали, когда и какой дорогой поедут обратно. Это наши деньги! Я имею в виду, деньги ноттингемских деревень! Они должны остаться у нас, этот прожорливый Лондон все сожрет, сколько ему ни дай!.. Мы сможем честно делиться, деньги и тебе нужны, замок у тебя больно бедный… Подумай, сколько ты можешь купить на эти деньги! Грабить тебе не придется, только сообщай нам, все сделаем сами.

Гай признался:

— Заманчивое предложение. Как подумал о таких деньгах — дух захватило. Но все-таки между нами есть разница. Нет, не в том, что ты простолюдин, а я — рыцарь, церковь говорит, все равны перед Богом… Разница в том, что я постоянно думаю об интересах Англии, а ты даже не знаешь, что это. Тебе знакомы только свои две-три деревни, ты готов отстаивать их интересы, а непонятная какая-то Англия, да пошла она к чертям… Верно? Так вот, твое предложение меня не заинтересовало. А над моим подумай.

В ответ раздалось злое:

— Будь здоров, шериф! В следующий раз встретимся иначе!

Зеленая масса кустарника на миг колыхнулась, словно стоячая вода старого болота, в которую бросили камень, и снова все затихло.

Гай повернул коня, Беннет и Дарси держатся в десятке ярдов, настороженные и готовые пустить коней ему на помощь.

— Чего приехали? — буркнул он.

Беннет сказал скептически, проигнорировав вопрос, который не требует ответа:

— Смотрел я на вас, ваша милость, и даже неловко стало…

— Чего?

— Да за вас неловко, — пояснил он. — Вы так распинались о пользе для страны, о необходимости налогов! Все равно что уговаривали бы волка не есть мяса, а перейти на траву. Гай посмотрел на него этим самым волком.

— Думаешь, — рыкнул он, — сам не знаю?

— Так… зачем?

— Там, за кустами, прятались с десяток головорезов, — объяснил он, — и все держали меня на прицеле. Я говорил для них. Вдруг кто-то одумается, бросит разбойничать и вернется к мирному труду?

Дарси бросил на него короткий взгляд и тут же уронил, а Беннет спросил чуточку удивленно:

— И что… в самом деле в это верите?

— Верю, — ответил Гай. — И потому, когда пойдем выжигать эти осиные гнезда, я буду чист перед Господом, я же предупреждал!

Беннет поглядывал на него искоса, словно неловко видеть чистое прекрасное лицо крестоносца, одухотворенное просветленной великой идеей.

— Да, — пробормотал он, — да… главное, чтобы совесть была чиста… Или чтоб мы верили, что чиста…»

Свернуть

Надеюсь, вы получили массу удовольствия от чтения.

Я бы обратил особое внимание на несколько пунктов. Первый — закононоситель общается с наводящим ужас разбойником спокойно и даже как-то… просительно. Будто уговаривает его и действительно верит, что сумеет. При том, что он уже видел разбойников, видел, что они делают, побежал их, вешал, дробил им головы и прочее. Чем этот разбойник отличается от других? Вопрос о душевном нездоровье сэра Марти Гисборна оставим в стороне, и попробуем понять мотив его поступков. У вас получается? У меня — с трудом. Внезапно героический шериф начал бояться разбойников и пытается с ними договориться. Только с чего бы это он? Ответ есть! Чтоб совесть чистой осталась! Всю жизнь сражался и убивал без мук совести, а теперь вдруг неожиданно задумался о ней. О чистоте своей перед Господом. По мне, это мерзко. Либо убивай, либо кайся. А вместе как-то нехорошо. Особенно таким образом.

В этом контексте неожиданное уважение вызывает эпизодный Беннет. У него мозгов побольше, чем у патрона. И Хильд, разумеется, говорит по делу. Какого Херна шериф вот так распинался перед «грязью на подошвах»? Да, вернутся они к мирному труду. Только шнурки погладят и сразу вернутся.

О стилистике самой речи о захватчиках говорить, я думаю, излишне.

В результате невероятно хитрого манёвра люди шерифа и местного графа через три дня, как и предупреждали, напали на лагерь Робина Гуда и всех убили. Робин, разумеется, попытался выкрутиться, захватив в плен леди Вильгельмину, которая функция, но его это не спасло. Шерифова рать, разумеется, не пострадала, не считая ран самоотверженного оруженосца, который прикрывал собой шерифа от разбойных стрел.

Банда страшного, жестокого и наводящего ужас на бедных людей рэкетира была разгромлена, сам вожак и несколько его выживших подельников публично казнены с физиологическими подробностями процесса.

«— Вот и конец Робина Гуда, — сказал Гай. — Надеюсь, Шервудский лес станет чище.

Беннет вдруг сказал мрачно:

— А все равно как-то несправедливо…

— Ты о чем? — спросил Аустин.

— Крестьяне могут спать спокойно, — сказал Беннет. — И налоги платить только королю в конце года. Никаких грабежей. Но…

Он умолк, недовольно покрутил головой.

Гай нахмурился, что-то ощутил сам, Аустин спросил нетерпеливо:

— И что тебя тревожит?

— Ничего не тревожит, — огрызнулся Беннет. — Только вот те же крестьяне, которых мы спасли, все равно будут распевать песенки о Робине Гуде. Мы ведь власть… Все бегут к нам за помощью, а как только беду отведем, нам же и плюют в спину».

В общем, крестьяне, которых власть защищает, всё равно её не любят. Их симпатии, выходит, остаются на стороне убийц и насильников, грабителей и мерзавцев. Очень интересный взгляд, многое объясняет. В общем, поздравляю вас, господин Никитин, облажавшись! Не вышло убедить ни читателей, ни себя, в белопушистости закононосителя и мерзости разбойников. Только младенец поверит в этих плохих разбойников. Нет и не может быть людей, состоящих сплошь из пороков. Как и нет таких, которые состоят из одних достоинств.

Мы приближаемся к финалу. Ещё немного терпения. Победоносный шериф отправляется на встречу с королём Иоанном. Как обычно, холодея и тревожась. В принципе, понятно, почему. В прошлый раз его собирались повесить и четвертовать с особой жестокостью. Но на этот раз всё обошлось.

«— Надо любой ценой остановить бунты до того времени, пока все наладится. Я резко снижаю все налоги, так как воевать не собираюсь и деньги на армию тратить не стану. Пусть Англия переведет дух… Но пока изменения к лучшему станут заметными, нужно гасить все искры возможных пожаров.

Гай вздохнул.

— Как же мне ну совсем не нравится вешать, ваше высочество!»

Не нравится ему. Угу. Верю. Почему вешал, если не нравится?

За это, или за упрямство, или по причине собственной тиранско-самодурской сущности, король назначает сэра Марти Гисборна…

«— И потому Его Величеству стало угодно дать вам титул барона Ноттингемского с владениями Шеффилда и Дерби…а также Его Величеству угодно назначить вас правителем Ноттингемшира, а также назначить канцлером земель, входящих в Данелаг…»

Это я даже комментировать не могу, настолько оно нелепо и невозможно. Барон Ноттингемский. Воевода Турецкий. Канцлер Данелага.

Как король, так и канцер может быть только один. Это одна из высших государственных должностей. Канцлер отвечает за королевское делопроизводство. Ежели сэр Марти — канцлер Данелага, то этот самый Данелаг должен быть отдельным королевством со своим королём.

Но автору глубоко наплевать на исторические реалии. Захотелось — появился канцлер Данелага, страна разделилась на две. (О Шотландии, Уэльсе и Ирландии автор скромно молчит. Поблагодарим его хотя бы за это. Иначе мог бы сделать сэра Марти королём Шотландии. Там тоже творятся беспорядки, множится грязь и требуется достойный закононоситель. Хотя нет. Ричард продал Шотландию ей же самой за 10 тыщ. Кстати, ту же сумму сэр Марти собрался взять в качестве штрафа с графа, укравшего стадо у соседа.)

О любви не говори мне, или Думаем об Англии

С этим полный провал. Колышки мы любовью не считаем, верно? Так вот, сэру Марти Гисборну чужды как колышки, то бишь, жестокое насилие, так и возвышенные чувства. Впрочем, как и обычные человеческие потребности.

Уже была упомянута леди Вильгельмина-функция. Она красива, персонаж это отмечает. Как отметил бы изменение погоды или что-нибудь в этом духе.

У леди есть сестра, леди Сюзанна (чудное средневековое имя!), которая появляется реже, говорит меньше, но именно к ней шериф питает какие-то чувства. Какие — сказать не берусь, ибо не понимаю. Он избирает её королевой красоты на турнире, не видя её лица. Не иначе, чего-то почувствовал через вуаль. Или … Нет, не стану развивать нехорошую тему.

«Что-то в его голосе заставило Гая насторожиться.

— Что знаешь?

— Что не задержитесь, — сказал Аустин и добавил на правах работающего в одной упряжке: — Пора бы вам завести какую-нить для утех… Здесь в селах есть такие сочные!

Гай сказал замученно:

— Это ты везде успеваешь, а я уже забыл, когда последний раз ел и спал по-людски…»

На этом тема дум об Англии заканчивается.

Примечание. Упомянутая леди Вильгельмина, кроме своего назначения «функции», является ещё и признаком авторского неряшества: сначала он объявляет её единственным ребёнком, дабы объяснить её избалованность, а через несколько страниц у неё объявляется сестра.

Король Иоанн, или мы за мир

Этот персонаж отличается от Марти Гисборна. Он, во-первых, живее. Во-вторых, у него есть, пусть убогое, но чувство юмора. У автора оно тоже есть, такое же, поэтому получается не смешно, а глупо. Но всё-таки чуть лучше, чем лекции по истории в исполнении шерифа-крестоносца.

Король-реформатор мечтает стать самым лучшим правителем, который войдёт в историю как король, который не воевал. Брат у него был тупой вояка, а он — умный, о стране заботится, своих людей из петель вытаскивает, полномочия расширяет. С Францией воевать не хочет никак. Земли, собственность английской короны, считает чужими, мол, мы оттуда ушли двести лет назад… Двести лет, значит. Генрих II никуда уходить не собирался, он, напротив, расширял свою империю. Ричард тоже не особо собирался уходить. Джон, похоже, обиделся на папу, который ему не дал земель на континенте, потому и воевать за них не желает. Мы за мир любой ценой!

«— Ваше Величество, ваш титул звучит, как звучал у всех королей Англии, и никакие изменения неприемлемы! Да-да, именно так: «Король Англии, Ирландии и Франции Божьей милостью Иоанн…»

Джон покосился на остановившегося на пороге Гая.

— Видишь? Не так просто вырваться из этого круга. Но я постараюсь. Тем более что могу теперь действовать! Потому постараюсь остаться только королем Англии, у Франции есть свои короли».

Доброе утро, страна! Король Англии и Франции, замечательный титул. Джон от него решительно отказывается. Знаете, почему? Потому что не было такого титула до Столетней войны. Это называется слышать звон, да не знать, где он. Для тех, кто хочет знать — Договор в Труа 1420 г.

Немного поумневший (ненадолго) сэр Марти предупреждает короля, что его за это смешают с грязью. Самоотверженный король знает и готов к этому. Главное — как нам обустроить Англию.

«— Ваше Величество, канцлер прав. Вас смешают с грязью. Нельзя отказываться от того, что наше!

Джон поморщился:

— Да какое оно наше… Земля, оставленная хозяином, через какое-то количество лет считается свободной. В общем, я отдам те земли. А эти буду беречь и лелеять. И вам вменяю это в обязанность, барон Гай Гисборн и канцлер Данелага!»

Подведём итоги. Ни сюжета, ни языка, ни живых персонажей, ни исторической достоверности в этой книге нет. Следовательно, автор не может претендовать на декларированное заявление «Так было на самом деле!» Никто не может знать наверняка, как было, но зато каждый вправе сказать, что было вовсе не так, как описано в этой книженции.

Главная мысль, или то, что автор таковой считает — торжество закона над беззаконием и разбоем. Однако, тема не раскрыта вовсе. Чем законник сэр Марти отличается от вора и грабителя, который грязь на подошвах? Он внедряет самосуд и беззаконие, законом прикрываясь. Это ничуть не лучше, чем грабить корованы купцов, проезжающих через лес.

Поступки шерифа незаконны, и ладно бы автор это признавал и осуждал, либо сам персонаж понимал, что делает. Но нет. Посыл — делай как я! Это и есть закон. Это и есть герой будущего, идеал будущего, чистого от грязи на подошвах.

Надеюсь, мы всё-таки не из самого нового поколения, которое, по мнению автора, должно вдохновляться такими героями.

Что это было? Альтернативная история? Фантастика? Маразматический бред? Новый взгляд? Декларация самоуправства и мирных инициатив? Объяснение исторических процессов человеком, ничего в них не смыслящим? Наверное, всё вместе. Но получилось плохо. Очень плохо. Как говорится, УГ.

Конец

В продолжение темы — о моральном облике персонажа: какой образ героя предлагает Никитин.

Также рекомендую:

1. «О доблестном рыцаре Гае Гисборне» Юрия Никитина: разбор полётов, часть 2
2. «О доблестном рыцаре Гае Гисборне» Юрия Никитина: разбор полётов, часть 1
3. «Гай Гисборн» и «Грязь на подошвах». Небаллада (ч. 2)

Крестоносцы. Фрагмент средневековой карты Иерусалима (~ 1170 год).

Продолжаем разбор произведения Юрия Никитина «О доблестном рыцаре Гае Гисборне». Разбор проводит Bobby из Sherwood-Таверны. Источник.

«однако пять тысяч — это капля в море местного населения, которых миллионы».

Население Англии в XI и в начале XII в, согласно «Книге Страшного суда», составляло около 1,5 млн. человек, включая норманнов-завоевателей. Это, согласитесь, вовсе не миллионы. Сомневаюсь, что средневековому рыцарю было известно такое понятие, как миллион, но настаивать не стану.

Резиденция короля в Ротервуде, похоже, отсылка к роману сэра Вальтера Скотта, не имеющая исторических подтверждений.

Личные имена графобаронов также стоит отметить, как и недопустимое обращение «сэр» перед фамилией или титулом. «Сэр» всегда предшествует личному имени, то есть, сэр Ланселот, сэр Уильям, сэр Уилфред, сэр Ричард, сэр Гай. Возможно употребление обращения «сэр» перед именем и фамилией, то есть, сэр Уильям Маршал, сэр Гай Гисборн. Но никогда обращение не употребляется перед фамилией или титулом. Господин Никитин великолепно игнорирует это правило. Браво, автор! Так держать.

Личные имена, как и фамилии-титулы, в книге либо выдуманы, либо взяты из чужих произведений, либо из окружающей действительности, что, по словам самого автора, вполне в его духе и даже считается проявлением отваги. К средневековой английской действительности отношения они не имеют.

Чего стоит Дарси Такерд, леди Вильгельмина, Хейнц, барон Ансель Тошильдер, имена вроде Скальгрим и Сван. Среди них неожиданно встречаются Николасы и Гильберты, но редко. И всё бы, вроде, ничего, если бы не граф Ингольф, граф Вальтер Тубах и граф Хенрик Аммиус. Ежели они графы, стало быть, в Англии есть графства Ингольф, Тубах и Аммиус. Кто-нибудь о таких слышал? Возможно, как и в истории с Дувром в Тауэре (или с Тауэром в Дувре), автору известно нечто такое, что не известно ни одному историку. В этом случае хотелось бы увидеть хронику, или любой другой документ, где упоминаются эти графства вместе с графами. Причём, непременно в графстве Ноттингемшир. Но что-то подсказывает мне, что нет такого документа. Нет и быть не может. Попробуем с другой стороны. Графы они были иностранные, а в Англии жили проездом, сохранив свои иноземные титулы. Только, опять же, где их графства? На каком глобусе?

Для фэнтези автор может выдумывать имена, графства и титулы, географию, историю и прочее для своего выдуманного мира. Здесь же вполне фэнтезийные персонажи по необъяснимой причине живут в реальной Англии 12 века. Откуда в Англии сэры Иваны Козлокопытовы? Оттуда же, откуда и деревня Ягодное вместе с речкой Быстрянкой.

Для интересующихся и тех, кто ещё не читал, предлагаю весёлый пост «Виконт де Машка и граф Емеля Пастухов».

Для грамотного автора, который взялся писать исторический роман, на первом месте должна быть историческая достоверность, которая отражается в деталях, вроде личных имён и топонимов. Для того чтобы не делать досадных ошибок, выдавая их за некий литературный шик и «новый язык», стоит всего лишь обратиться за помощью к Гуглю Всезнающему, если своих знаний недостаёт, в библиотеку лень идти, и т. д. Гугль ответит на все вопросы, в том числе, разумеется, об именах жителей Англии 12 века.

Главный герой по имени Гай Гисборн почему-то валлиец. Или английский поселенец в валлийском городе Кардиффе. Однако неясным остаётся происхождение его т. н. фамилии. Это либо прозвище, либо название местности, откуда он родом. Если прозвище, стало быть, господин не из благородного сословия. Ежели название местности, почему не Кардифф, а Гисборн?

В Англии расположен населённый пункт Гисборн, вкупе с одноимённым лесом. Находится в Ланкашире. Это несколько северней Кардиффа. В описываемые времена существовало. На кой ляд запихивать персонажа в Уэльс? Выяснить о своём главном персонаже побольше не хочется? Вероятно, так. Автору скучно или некогда искать. Он прочёл одну книгу о быте монахов, и решил, что этого довольно. Есть некий сериал для подростков, в котором рассказывается о викингах, приплывших в Америку. Эти самые викинги по прихоти авторов зовутся: Николаус, Майкл, Ребекка и Эстер. Но то — подростковая мистика, а здесь — вроде как бы литература.

«Он (Гай) рассказывал, что в Лондоне всяк знает Тайбернские Поля, огромную рощу, всю в красивых могучих вязах, простирающих в стороны толстые крепкие ветви. Настолько удобные, что на этих деревьях издавна развешивали преступников, но народу хотелось зрелищ побольше, и там же, в Тайберне, поставили виселицу на помосте, сперва с одной петлей, потом с тремя, а в конце концов довели до пяти, чтобы вешать сразу целые шайки, но больше пяти не решились, толстое бревно, что служит перекладиной, может все-таки обломиться».

Угу, приблизительно так. Только построили эту красавицу никак не раньше 1571 года. «Тайбернское дерево» (Tyburn Tree) было сооружено близ местонахождения нынешней Арки. Это «тройное дерево» (по-английски Triple Tree) было сделано из деревянных балок и представляло собой оригинальную конструкцию, образующую большой треугольник. В просторечье именовалось также «three legged mare» (трёхногая кобылка). На такой виселице могли быть казнены одновременно несколько преступников.

Первая казнь состоялась у берега реки в 1196 году. Возможно, автор решил предоставить своему персонажу честь и быть тем самым первым казнённым? Но остальное никак не складывается. До 1196 года Тайберн никак не мог быть известным местом казни, да ещё с виселицей на помосте, о котором наслышана не только вся Англия, но и крестоносцы, проведшие 12 лет в походах.

Сюда же отнесём и казнь Анны Грин, о которой рассказывает во время повешения преступника бравый шериф своим подчинённым. Напомним, что реальная Анна Грин была неудачно повешена в 1650 году.

Воистину, главный герой где-то добыл и спрятал машину времени.

Переходим к главному цимесу.

Характеры, или Марти Сью крупным планом.

«— И граф понял, — сказал Аустин, — все-таки понял, на силу может найтись другая сила.

Гай сказал зло:

— Но почему понимают только ее!»

В самом деле, почему крестоносец, воин, соратник короля с львиным сердцем не понимает таких простых вещей? Потому что ему заповедано автором быть благородным и прекраснодушным. Он вешает людей, и страдает. Убивает и стыдится. Угрожает подозреваемому инсценировкой нападения и тоже переживает. Получает письма от ненавистного принца Джона и холодеет, руки дрожат. Всё потому, что осознает свою страшную вину во всём, что вершится вокруг. Планида у него такая, как у всех Марти.

Примечание: «Мэри Сью» или «Марти Сью» — идеальный персонаж с гипертрофированными способностями и достоинствами. Часто является alter ego своего создателя. Термин происходит от англоязычных фанфиков.

Глядя на бесчинства «лучших из лучших», которых вёл за собой из Палестины на родину, только тяжело вздыхает, представляя, что они сейчас начнут творить. А как же иначе? Марти не может напиваться, насиловать и грабить. Он может только с тоской рассуждать о процессах. На женщин он смотрит редко и не совсем так, как следует. Предвосхищая вопрос, скажу, что на мужчин он тоже не смотрит, хвала Господу.

Он женат на работе. Настолько поглощён занятием, которым не желал заниматься, что даже собрался игнорировать турнир. Какие развлечения, когда работы вагон! Вы о чём? Но принц Джон вынуждает шерифа выступить на турнире (так же неисторично описанном, как и практически всё в этой занятной книженции), и, разумеется, всех победить, несмотря на усталость и нежелание сражаться.

Грамотность героя, его осведомлённость в мировой истории и явное владение несколькими языками вызывает восхищение. Угу. За двенадцать лет походов сей господин не только не забыл буквы, но свободно читает на латыни, говорит на нескольких языках и читает крестьянам и разбойником лекции по истории и юриспруденции. Иногда он ошибается, но это бывает. Это всё проклятущая машина времени его путает.

Послушник Хильд, выданный ему в помощники, предоставляет новому шерифу стопки книг, попутно растолковывает внезапно переставшему соображать патрону суть и смысл датского права, упразднённого уже несколько десятков лет как.

Иногда персонаж вспоминает, что он крестоносец и ловчее машет мечом, чем соображает. Но мы же понимаем, это он рисуется, хочет произвести впечатление.

После оглашения смертного приговора думает о том, как его будут вешать, и как вешают других. О спасении души не думает, не боится, исповедаться не желает. Крестоносец. Человек, служащий Господу (по его собственным словам).

О Робине Гуде, законе и порядке — в следующий раз.

Также рекомендую:

1. «О доблестном рыцаре Гае Гисборне» Юрия Никитина: разбор полётов, часть 1
2. «О доблестном рыцаре Гае Гисборне» Юрия Никитина: разбор полётов, часть 3
3. Лист и Кубик

Разбор книги Юрия Никитина «О доблестном рыцаре Гае Гисборне» проводил Bobby из Sherwood-Таверны. Оригинал находится здесь: http://forum.sherwood-tavern.net/viewtopic.php?id=2693&p=7#p199281. Выложено с разрешения автора.

Если бы Никитин написал книгу о ком-нибудь другом, вызвала бы она такие жаркие споры, вдохновила бы на литературные подвиги таверновцев? Скорей всего, нет. В последнее время выходит слишком много дрянных книг и если на каждую обращать внимание, жизни не хватит, чтоб высказать возмущения по поводу.

Интерес и бурю эмоций вызвала затронутая автором тема. Поскольку наш форум имеет некоторое отношение к этой самой теме, вполне естественны и интерес и буря, возникшая после прочтения.

Это можно было и не читать, скажут многие, и, наверное, будут по-своему правы. Но мы, прочитавшие бессмертный шедевр великого мастера, не можем не следовать его же заветам.

«— Ох, ваша милость, — проговорил он с жалостью, — мне жаль, что я вам и такую книгу принес…

— Она нужна, — сказал Гай страстным голосом, — чтобы мы такое не забывали… И не прощали!»

Забыть такое, в самом деле, вряд ли получится. Что касается прощения, это дело Господа. Наша задача… Ну, вы поняли.

Итак, что же такого незабываемого в этом уникальном произведении?

Прежде всего, разумеется, непревзойдённый авторский стиль, отличающийся безграмотностью, бедностью языка и абсолютной глухотой к нему же. Неумением строить вразумительные фразы и сколько-нибудь человеческие диалоги.

Но мэтр считает, что ему это все позволено. «Я великий русский писатель и выше всякой грамматики!» (почти цитата).

Он, может, и выше, но что делать нам, сирым и убогим, не озаренным авторской мудростью, читая, скажем, вот это (авторская пунктуация сохранена): «Придворные склонились в таком почтительном поклоне, что Гай стиснул кулаки, так кланяются только королю, да как смеет этот мерзавец…»

Кто чего стиснул, какие придворные, кто кланяется, при чем тут Гай? Вопросы риторические, вряд ли мэтр соизволит на них ответить.

Из эпитетов хочется подчеркнуть два наречия: люто и сурово. Эти два слова используются в 90% случаев авторской характеристики поступков персонажей. «Посмотрел люто», «Проговорил сурово», «Сурово взглянул», «люто ответил». Это что касается лексики.

Сюжет, или Чего нет, того нет.

В книге сюжет отсутствует как класс. То есть, абсолютно. Герой появляется, герой едет, герой отправляется, герой законствует, герой получает награду, герой продолжает законствовать и будет продолжать, пока автору не надоест. Напрочь отсутствует завязка, основной конфликт и драматическая развязка. Роман представляет из себя сборник событий, не всегда связанных между собой ни логически, ни хронологически, ни исторически. Некоторые можно переставить местами или вовсе убрать, не причинив урона произведению.

Рояли в кустах представлены достаточно широко.

• Принц Джон, дважды появляющийся из ниоткуда, как раз вовремя, чтоб спасти своего фаворита. Второй раз особенно драматично, но не менее рояльно.
• Леди Вильгельмина, неясно как оказавшаяся в руках разбойника.
• Удобные для расправы разбойники, оставляющие следы и не ждущие нападения.

Довольно пока.

История и география. Начинаются чудеса, или А у вас нет другого глобуса?

О белке, скачущей по Англии, все уже слышали. Правда, никто не понял, какое отношение она имеет к главному герою, к теме произведения и к лесам Франции, но это не важно. Важны сами по себе леса. В Англии с 1184 г. на основе Вудстокской ассизы Генриха II почти все леса были объявлены королевской собственностью со всеми вытекающими последствиями.

Право королевского леса — особая отрасль права средневековой Англии после нормандского завоевания 1066 г.: http://dic.academic.ru/dic.nsf/ruwiki/247624

Автор ни слова не говорит о лесах с этой точки зрения, не упоминает закона и королевских ассиз. Его герой, он же шериф Ноттингема, грозит за браконьерство обложить крестьян налогами, то ли забыв, то ли не имея понятия о законах, касающихся браконьерства в королевском заповеднике, которым являлся Шервудский лес.

Отправимся к Ла-Маншу, который бравый рыцарь собирается переплывать в конце 12 века. (Кстати, хотелось бы выяснить, какой год на дворе. Автор не дает ответа на этот простой вопрос, нарочно вводя читателей в заблуждение. Ричард I в плену, крестовый поход длится 12 лет, а папа Климент третий уже вроде как предстал перед Господом…)

Так вот, Ла-Манш — название французское. Для англичанина, которым объявляет себя ГГ, логичней было бы назвать пролив либо Английским каналом, либо, подражая римлянам, mare britanicum. Но Бог с ним, Ла-Манш так Ла-Манш. Герой поплыл к родным английским берегам и:

«Корабль пристал возле Тауэра. Гай увидел серые массивные ворота Дувра, где стены в двадцать футов толщиной, две линии крепостных валов и огромная прямоугольная башня!»

Куда, простите, он приплыл? В Тауэр или в Дувр? Или в дуврский Тауэр? Или в тауэрский Дувр? Может быть, в Дувре был свой Тауэр, он же королевская резиденция, о котором известно только господину Никитину?

Чуть ниже в тексте эпохального произведения Тауэр (без пояснения географического положения) упоминается как страшная тюрьма для всех. Ею пугают разбойников, крестьян, браконьеров, монахов… Нда… Тауэр в описываемый период (опять-таки, какой?) являлся местом заключения для преступников благородного звания. Репутацию зловещего места пыток Тауэр приобрел во времена Реформации (16 век, если что).

Оппоненты могут возразить, что автор имеет право на авторские анахронизмы. Да, имеет. Но для них нужны веские основания. В данном произведении таковых не обнаружилось.

Продолжаем следовать за героем по стране, почему-то названной Англией в неопределённом отрезке времени.

Новоиспеченный шериф Ноттингемшира является в свою вотчину.

«…вместо обещанного города всего несколько десятков разбросанных вокруг приплюснутого холма домиков, коровы пасутся прямо между домами, а на самом холме руины замка, огромного и величественного… От крыши не осталось даже поперечных балок, дверей и окон нет, верх обращенной к небу стены разрушен, словно под ударами могучих камней из баллист или требушетов, а массивные камни скатились по склону к основанию пологого холма, что уже и не холм, а небольшая возвышенность посредине зеленой долины.

Кони перешли на шаг, Гай рассматривал домики и сараи с одинаковыми крышами из соломы, пахнет конским и коровьим навозом, доносятся мерные удары молота по железу, несет кислым со стороны дубилен, строения уходят за ту сторону холма, но сам городок мал, нет даже деревянной стены…»

Жаль героя. Так долго ехал, столько нового узнал, нескольких разбойников убил, чтобы увидеть вот это? Воистину, другой глобус.

Ноттингемский замок, построенный в камне Генрихом Первым, был несколько раз сожжен, но уже при Генрихе Втором являл собой мощный каменный замок нормандского типа, построенный на скале, включающий многочисленные тоннели и подземные ходы. Город был обнесён крепостной стеной, и был осаждён вернувшимся из плена королем Ричардом в 1194 году. Также в городе Ноттингеме в 1190 году была построена сохранившаяся до наших дней гостиница «Путь в Иерусалим». Население города в 1086 г. — 1000 чел. Со временем увеличилось до трех тысяч. Как их разместить в разбросанных домиках вокруг холма, не подскажете?

Что случилось с королевской резиденцией, то бишь, королевским замком? Куда подевались два рынка, центральная рыночная площадь, основанная в 1155 году, саксонская и норманнская части города? Впрочем, эти вопросы также обречены остаться без ответа.

Герой углубляется в изучение датского права, которое, по мнению автора, имеет все ту же силу, что и в X веке.

Английское законодательство — штука непростая, но к чему всё еще больше усложнять? После норманнского завоевания английские короли стремились унифицировать правовые системы, сохранив местные обычаи завоеванных территорий. В деталях законы одного графства отличались от законов другого, но в главном были общими для всех. Это касается вассальной зависимости от короля, права королевского леса, судов шерифов, и т. д.

Продолжаем следовать за шерифом Гисборном в его многотрудных путешествиях. Он посещает деревню Ягодное и еще одну с подобным невероятным названием, тогда как названия реальных деревень графства Ноттингемшир известны, найти их можно даже в Википедии, разумеется, при наличии желания.

Это, прежде всего, деревня Эдвинстоун, расположенная на территории Шервудского леса, Лакстон, Паплвик, и другие. Эти деревни связаны как с городом Ноттингемом, так и с историей Робина Гуда, к которой мы еще вернёмся.

Продолжение следует

Также рекомендую:

1. «О доблестном рыцаре Гае Гисборне» Юрия Никитина: разбор полётов, часть 2
2. «О доблестном рыцаре Гае Гисборне» Юрия Никитина: разбор полётов, часть 3
3. «Гай Гисборн» и «Грязь на подошвах». Небаллада

— Ну м-мать твою ты так!.. — истошный вопль Скарлета враз поднял поляну на ноги. Мач почему-то сразу понял, что вопль относится к нему, а не к неведомым врагам и не к ночному кошмару, и в испуге присел. Ну что он опять сделал неправильно?

Два дня он мучился совершённой ошибкой. Он же не хотел присваивать никакие деревья! Просто буквы на них получались хорошо и никому не мешали — он так думал. А вышло вон как!

Опрометчиво сделанные надписи лишали душевного спокойствия; хуже всего было то, что память об ошибке всё время висела перед ним. И перед прочими! А менять место лагеря Робин собирался не скоро. И каждый день, вставая, Мач видел своё имя на деревьях. Эти же надписи каждый шервудец видел много раз за день. А Мач видел шервудцев и их ухмылки. Даже обычное молчание Назира казалось Мачу необычно многозначительным, а дырка на спине Скарлета ну просто источала презрение. Марион, и та иногда улыбалась!

Было бы проще, если бы ему нашлось дело; но шервудская шайка на несколько дней устроила себе отдых, чтобы выждать, пока уляжется первая сумятица после ограбления, а заодно допить начатый бочонок. И если первый день прошёл сносно (шервудцы ходили в ближайшую деревню, чтобы передать причитавшуюся тем долю от грабежа, и вернулись поздно), то второй вечер принёс Мачу дополнительные мытарства.

— Ему не наливаем! — громко сообщил Скарлет. Мач возмутился: Робин же говорил «много не наливаем», а не «совсем не наливаем».

— Почему?..

— Давеча налили — вон что из этого вышло, — Скарлет махнул рукой, обводя поляну.

Мача не утешило даже то, что Марион огрела Скарлета по спине случайной тряпкой. К тому же Уилл почему-то не обиделся на шлепок, а ухмыльнулся.

— При чём тут «налили»? — при чём тут, в самом деле, «налили», если ему просто не на чем было писать?

— А при том! Я бы такое даже с перепою не сделал! — фыркнул Скарлет, утыкаясь в собственную кружку и изучая её содержимое.

Вмешался Тук, не дав Мачу времени ни ответить, ни обидеться:

— Ты бы не сделал, потому что не умеешь. И хватит.

— Вот и я говорю — хватит, — ехидно отозвался Скарлет: — Тот раз налили, а больше не надо.

— Робин!.. — кажется, Марион была готова разозлиться. Робин Гуд осторожно поставил кружку на землю и повернулся к Скарлету:

— Я не запрещал, — голос главаря был необычно суров. Они со Скарлетом уставились друг на друга и с минуту молчали, потом Робин повторил: — Я — не запрещал.

— Ну… ладно, ладно, — отведя глаза, буркнул Скарлет. — У нас один вожак.

Тук и Маленький Джон разом подсунули Мачу по кружке, так что он не знал, какую взять, чтоб никого не обидеть; увидев его растерянность, Тук убрал кружку и протянул кусок оленины. Мач повеселел и налёг на угощение. Хорошо, что у него такой брат! Он хороший, и в Шервуде главный. Даже Уилл с ним не спорит!

Утром Мач проснулся в хорошем настроении… и тут же вспомнил про буквы на деревьях и опять расстроился. Буквы-то никуда не делись! Может, их стесать? Нет, всё равно дырки останутся. А пока стешешь, от Скарлета проходу не будет. Будет смеяться. Или ругаться. Или и то, и другое. Он может.

Мач уселся, подперев кулаками подбородок. Вот если бы он был как Робин, Скарлет бы ему не перечил! И буквы рисовать не мешал бы. Жаль, что Робин не умеет писать — вот написал бы он своё имя на деревьях, и Скарлет бы ничего не сказал! Мач посмотрел на подписанное дерево, и вдруг понял, что Робин — главный в Шервуде, а значит, и на деревьях должно быть имя Робина. А он-то написал своё! Правду говорят — дурачок…

Тук сердито шуганул парнишку, чтобы не мешал спать, и пришлось Мачу ждать, пока Тук не проснётся, пока все не проснутся, пока Тук не разогреет обед, пока… Короче, ближе к вечеру довольный выпавшим отдыхом Тук согласился показать Мачу, как пишется имя Робина. Надо же, целых пять букв, и всё новые!.. Мач старательно водил по земле палочкой, но поскольку он сидел рядом с Туком, Скарлет только один раз фыркнул издали и ничего не сказал.

Мач твёрдо знал, что «Робин» должен быть написан не хуже «Мача», и упражнялся в письме весь вечер и весь следующий день, в душе ликуя, что теперь-то он свою ошибку исправит и всё будет хорошо. Он даже лёг пораньше: завтра они проснутся, а он уже всё уладит. Когда Мач закрывал глаза, перед ним стояла большая буква «Р», и он думал, что вот эта палочка ни в коем случае не должна прийтись на какой-нибудь сучок…

Делать вторую надпись было неудобно: первая располагалась на самом лучшем месте — на уровне глаз, а Мач знал, что Робин главнее, значит, должен быть выше. Поэтому он сначала расписал те деревья, на которых «Мача» ещё не было и легче было резать, а уж потом перешёл к остальным. Тут было сложнее: для верхней надписи приходилось задирать голову и руки и подниматься на цыпочки; к тому же «Робин» был длиннее «Мача» и не всегда умещался на одной стороне ствола, а делать его мельче тоже было нельзя; вот почему Мачу приходилось иногда царапать «Робина» в две строки, а стало быть, тянуться ещё выше.

Из-за этих усилий он успел расписать «Робинами» только половину поляны, прежде чем его накрыл вопль Скарлета. И не его одного.

— Ах вот что… — Маленький Джон быстро сообразил, в чём дело, и устало опустился на землю: — Было из-за чего шум поднимать! Самый сладкий сон перебили…

— Да что же это такое!.. — Скарлет в ярости тряс подвернувшийся куст: — Сказали — не режь, значит не режь, а он!.. — трёпка, доставшаяся кусту, явно предназначалась виновнику шума. То есть, Мачу: — Руки за это пообкрутить!

Теперь и Тук понял, что происходит:

— О, Господи! Мач, тебе же говорили… — ахнул он.

— А!.. — возопил Уилл, — это ты его учишь! — он выпустил куст и двинулся на Тука, но бравый монах так решительно воздел многоопытную пастырскую длань, что его строптивый соратник невольно остановился и чуть не попятился: — Робин!.. — он повернулся к вожаку, бросил косой взгляд на Марион и сунул себе в зубы собственный кулак, чтобы не сказать чего покрепче.

Робин Гуд стоял на двух ногах, силясь проснуться. Нет, если б это были войска шерифа, он бы проснулся сразу и полностью, а тут… Он тряхнул головой:

— Марион, посмотри, что он там нацарапал.

Марион быстро пошла вдоль деревьев:

— Он пишет «Робин», «Робин», «Робин», — она развела руками, — «Робин» и «Робин».

Вожак широко раскрыл глаза, ухмыльнулся и потёр нос. Мач понял, что бить его не будут, и перешёл в наступление:

— А что я такого сделал? Почему нельзя? Робин в Шервуде главный, вот я и написал… поверх себя… чтоб никто не думал, будто я… — убедительность доводов стремительно падала под ухмылками шервудцев, и только Скарлет люто гримасничал, продолжая кусать косточку кулака.

Обида придала Мачу вдохновение:

— Мою доску сжёг, может, и деревья срубишь?

— Кто, я? Какую доску? — от натиска Скарлет обалдел и забыл о благом намерении молчать.

— Доску!.. С буквами!.. Мою!.. На днях!..

— Да иди ты со своей доской, кому она нужна! — теперь Скарлет не знал, куда деваться, ибо все взгляды переместились на него.

— Мне! И деревья, скажешь, никому не нужны?..

Скарлет взвыл:

— Ро-бин!.. — и снова закусил кулак; из глаз Мача брызнули слёзы, но уже не от обиды, а от стыда: он же знал, что деревья Уилл рубить не станет.

Робин с усилием провёл по лицу рукой, вздохнул, потом подошёл к Мачу и взял его за плечи:

— Ну, вот что: больше на деревьях не пиши. Совсем. Ни себя, ни меня, — на мгновенье задумался и потёр нос: — Короля тоже не пиши. Никого.

— И вообще букв, — подсказал Тук.

— Да, и никаких букв. И не рисуй. Деревья пусть будут сами по себе. Понял?

Мач не понял, но кивнул. Раз Робин не хочет, он не будет писать на деревьях. Но обида осталась: ведь он так старался исправиться!

Надписи остались и растравляли и без того раненую душу Мача ещё неделю. Шервудцы никуда не ходили: в лагере было полно еды, а на дорогах — стражников; заняться было нечем. Тук стряпал, Джон и Назир отдыхали, Уилл… тоже отдыхал, когда не брюзжал и не корчил свирепых рож. Брюзжал он негромко и только когда вожак исчезал с поляны, но писать, даже на земле, Мач уже не решался. Да и Тук сердито сказал, что хватит ему этих букв надолго, а больше и не надо, и Скарлет очень громко его поддержал.

Марион пыталась утешить Мача, рассказав ему о поэтах, которые не знали ни единой буквы, но писали длинные, очень длинные стихи и держали их в памяти. Но Мач-то стихов не писал, да и поэта знал только одного — Алана-менестреля, при поминании которого Скарлет начинал фыркать. Ну, по крайней мере, драться Мач умеет лучше, чем Алан! А вот, кстати, Робин решил, что они достаточно сидели без дела, и что стража ослабила бдительность. Значит, у Мача будет возможность показать, что он лучше, чем какой-то поэт Алан.

От всех этих мыслей, грустных и не очень, Мач на стороже едва не прозевал проезжего купца и закуковал в самый последний момент, когда повозка почти миновала засаду. Но всё-таки не совсем поздно, так что улов состоялся и шервудцы вернулись в лагерь с добычей, хоть и не с такой, какую принёс шерифский обоз. А кроме денег и барахла…

Мач заранее надулся, когда увидел идущего к нему Скарлета, но тот уже не корчил рожи, а ухмылялся; подойдя ближе, он протянул Мачу пергаментный свиток с остатками плохо сковырянной печати:

— Вот, на, — и развернул пергамент во всю длину: — Видишь, сколько тут места свободного? И ещё обратная сторона пустая. Вот на этом пиши, а деревья не порть.

Тук осторожно заглянул через плечо Скарлета, потом просунулся под локоть и забрал пергамент; пробежав глазами, смущенно вздохнул и скрутил его снова в трубку:

— Уилл, в чужие секреты лезть нехорошо. Тем более в семейные.

— Я и не лез, — огрызнулся Уилл, и тут же ухмыльнулся снова: — Он сам отдал. Сразу.

— Тебе попробуй не отдай, — грустно вздохнул Тук. — Ну, раз так, я его оскоблю. Больше места будет.

— Значит, можно написать, а потом соскоблить? — Скарлет потёр щетину на подбородке. — Понял, Мач? Когда всё испишешь, соскобли и начинай заново. А деревья не трожь.

Мач кивнул и вприпрыжку поскакал за Туком; тот оглянулся и подмигнул:

— Придётся тебе, Мач, угольком писать — чернил-то у нас нет.

— А будут?

— Не знаю, — Тук озабоченно нахмурился. — Потом, может быть. Не сразу.

— А что я смогу писать? — от нетерпения Мач забегал то справа, то слева от Тука.

— Всё, — отозвался тот; остановился, развернул Мача к себе лицом и взмахнул пальцем перед его носом: — Но прежде чем что-нибудь писать, спроси кого-нибудь из нас.

Также рекомендую:

1. Шервудский грамотей (ч.1)
2. Сон в летнюю ночь (шервудские будни)
3. Шервудские кашевары

Тук наотрез отказывался учить Мача новым буквам: последствия неосторожного приобщения парнишки к грамоте украшали все деревья по кромке поляны, где был разбит разбойничий лагерь. Жизнь казалась Мачу беспросветной: Тук отнекивался, Маленький Джон похмыкивал, Робин ухмылялся, Уилл Скарлет злился. Только Назир, как всегда, молчал и думал о своём, да Марион стреляла грозными взглядами в тех, кого подозревала в намерении обидеть Мача.

Кадр из фильма «Робин из Шервуда» («Робин Гуд», 1984—1986 гг.), серия «Мечи Вейланда», ч. 1. Тук — Фил Роуз (Phil Rose), Мач — Питер Ллевелин Уильямс (Peter Llewellyn Williams ), Малютка Джон — Клив Мантл (Clive Mantle).

С месяц или два назад Тук (от нечего делать) показал Мачу первую букву его имени. Мач (которому тоже было нечего делать, ибо его названный брат, он же глава благородных разбойников, он же Робин Гуд, обдумывал какой-то долгосрочный проект и на несколько дней отменил обычный караул на дороге) ухватился за новую забаву и начал играться с этой буквой, рисуя её на земле прямо, боком и вверх ногами, стирая и меняя местами входящие в неё палочки и крючочки и подрисовывая новые.

Но палочек и крючочков хватало ненамного, к тому же Тук сказал, что при этом буква перестаёт быть той самой буквой, а превращается во что-то другое, или вообще не в букву. Так что если Мач хочет что-то написать, пусть лучше выучит её как следует, чтобы везде узнавать и ни с чем не путать. И Мач выучил, и в отсутствие других дел, старательно морща лоб, выводил на земле эту букву раз за разом, стараясь, чтобы она была красивая, ровная и одинаковая.

Понятно, что одной буквы надолго не хватит, а стратегический план Робина всё ещё не был готов. И Тук показал Мачу остальные буквы его имени — каждую по отдельности и все вместе в том порядке, в каком они становятся Мачем, а не чем-нибудь ещё.

Было здорово думать, что каждый, увидев эти крючочки, сразу поймёт, что это он, Мач. Если, конечно, увидевший умеет читать хотя бы как Мач. И Мач с душой и с усердием раз за разом выводил набор букв, стараясь, чтобы они были… ну, понятно: ровные и красивые.

Увы, новообретённую радость омрачали две вещи. Во-первых, писать было негде: в лесу не так много ровной земли, свободной от травы и корней, а по той, что была утоптана на поляне, всё время кто-нибудь ходил, и уже звучали голоса, что, может, хватит ползать поперёк прохода на четвереньках. Мач сумел разыскать более-менее ровную дощечку и водил по ней углем, добытым из костра, но то там, то тут уголёк попадал на сучок или заусенец, и соскальзывал, искривляя буквы. К тому же от такой возни с углем Мач стал чумазее обычного и заслужил намёки на досрочное купание. Тогда Мач стал резать буквы ножом, но резные получались ещё кривее писаных.

Во-вторых, новое умение Мача оценить было некому: из всей робингудовской шайки читать умели только Тук и Марион. Тук и так всё видел, а Марион один раз одобрительно погладила Мача по голове и тут же вонзила иглу в рваную робинову рубашку, после чего смотреть на уроки Мача ей стало некогда. Робин рассеянно сказал: «Ага, ага, хорошо» и ушёл в свои дальние планы, Малютка Джон хмыкнул и сказал: «Любопытно», Назир повёл глазом и коротко кивнул головой. А Скарлет…

Уилл Скарлет пустил на дрова ту единственную подходящую дощечку, которую Мач нашёл для себя и на которой так старательно резал имя — столько раз, сколько оно уместилось. Когда Мач хватился пропажи, обед уже доваривался и зола от дощечки растворилась в кострище; в ответ на возмущение парнишки Скарлет заявил, что доска лежала на видном месте, ни подо что больше её не приспособишь, а что там было написано, он не знает, потому что неграмотный, и что это всё фигня и не об чем переживать.

Обиженный Мач в тот же вечер выгреб из остывшего костра золу и насыпал её Скарлету в колчан; он бы насыпал в ботинки, но не знал точно, когда тот их снимет. Уилл почему-то не разгадал виновника и придрался к Малютке Джону, а тот вяло рыкнул в ответ, что шёл бы он со своими глупостями куда подальше, на чём дело и закончилось.

А потом наконец-то состоялся грандиозный план, над которым все эти дни мыслил главарь. Шервудцы ликовали: после их налёта ноттингемский шериф будет рвать и метать месяц, если не два, а украденного хватит соседним деревням на полгода, если не раздать всё сразу и не глядя. Кроме денег, шервудцы угнали менее удобную кладь, в том числе какие-то меха и пару бочонков вина.

Конечно, лучше всего грабить деньгами: их удобнее таскать и прятать, они не бьются, не портятся и не требуют ухода. Но проезжего с деньгами ещё надо найти, да и шерифский обоз не каждый день удаётся подстеречь, поэтому изъято было всё, и вино в том числе. Меха предстояло продать, деньги разменять на мелкие, а вино — употребить по назначению. Последнее решили не откладывать и начали в тот же вечер.

— Мачу много не наливай! — после налёта шервудский вожак вернулся из своих размышлений и всё замечал, включая названного братца. — Мач, закуси-ка побольше. И мне вон тот кусок передай.

— А почему другим можно, а мне нельзя? — отозвался Мач. Он своё дело делал не хуже других: на стороже сидел, птицей свистел, лошадей хватал. Почему меньше?

Скарлет в стороне не остался:

— Тебе пить нельзя — под стол сползёшь, — и опрокинул в себя полную кружку.

Мач отвернулся. Может, он и дурачок, но видит же, что здесь нет стола. Почему нельзя просто ответить, а не выдумывать глупости?

— Немножко можно, — Робин сунул ему кружку и ломоть мяса. — Смотри, Назир совсем не пьёт, и не жалуется.

Назир молча пожал плечами. Эль его вполне устраивал, и свежая оленина — тоже.

Много-немного, а Мач захмелел, и уснул раньше прочих. И проснулся — тоже раньше. Засыпаться больше не засыпалось, светать едва светало, тянуло холодком, и Мач раздул угли кострища и сел к нему поближе.

Сначала он просто сидел и ни о чём не думал; потом, ковыряя угли палочкой, вспомнил, что последние два дня ни одной буквы не рисовал: сначала из-за Скарлета, потом из-за налёта на шерифа. Мач повёл палочкой по земле, и тут же остановился: всё равно встанут — затопчут. Потом подумал, что когда найдёт новую доску, будет класть её так, чтобы Скарлет сразу понял: трогать нельзя. А потом посмотрел перед собой и понял, что вон то дерево — тоже деревянное, и уж его-то Скарлет точно не унесёт.

На большом стволе резать оказалось удобнее, чем на дощечке: его не надо было ни во что упирать и придерживать. Сперва Мач выбрал молодое дерево с гладкой корой, но на нём поместилась только одна буква «М», а следующая уже загибалась за край и была не видна. К тому же молодую кору стало жалко резать, и Мач решил писать только на толстых деревьях. Ну, или на средних. И пошёл от дерева к дереву, старательно вырисовывая одну букву за другой. С каждым разом буквы удавались всё лучше и лучше; Мач отходил от дерева, любовался надписью, довольно улыбаясь, водил по ней пальцем и переходил дальше. Он даже забыл про завтрак, так здорово у него получалось.

Мач обошёл уже больше трёх четвертей поляны, когда внезапно прилетевший подзатыльник больно врезал его лбом в очередной ствол.

— Ты что, подлец, творишь, а?.. — грозный рёв Скарлета не дал времени на поиск неведомых врагов. — Всю поляну переметил, как королевский лесник!

Солнце уже близилось к зениту, но Скарлет был первым проснувшимся после вчерашнего праздника: остальные начали просыпаться от его рыка. Впрочем, Назир, кажется, не спал, а лежал на спине, закинув руки за голову; он приподнялся, одним глазом взглянул на Скарлета и снова закрыл глаза.

— Кто тебя этому научил?.. — Скарлет тряхнул Мача за шиворот.

— Т… Тук, — от неожиданности Мач выдал голую правду и сразу почувствовал себя предателем. Но он же не делал ничего плохого, и Тук его вовсе не плохому учил!

— Тук?.. — ворот освободился, и Мач тут же этим воспользовался, чтобы улизнуть на другой край поляны. Скарлет навис над Туком: — Ты?.. Толстый лентяй, что тебе взбрело в голову!..

— Я бы спросил: «Что за шум, а драки нету», — лениво отозвался Маленький Джон, — да боюсь сглазить. В чём дело хоть?

— Он все деревья разукрасил метками, чтоб каждый знал, что мы здесь! А? — Скарлет схватил за плечо не желавшего просыпаться Тука и развернул к ближайшей зарубке: — Твоих рук дело?..

Тук открыл глаза, посмотрел перед собой и твёрдо ответил:

— Нет, — и начал заваливаться обратно, но Скарлет не отставал:

— А чьих? Кто мальчишку подучил?

— Какого, какого ещё мальчиш… — Тук упорно не хотел просыпаться. — Подучил? Кто, я? Чему? — он сел и начал тереть глаза.

Проснувшийся вожак встал на ноги и огляделся: и вправду, деревья вокруг поляны сверкали метками. Одинаковыми. Ну, почти.

— Марион, тут что-то написано?

Марион широко раскрыла глаза и засмеялась в ладонь:

— Да. Там написано «Мач». «Мач», «Мач», «Мач», и так по кругу.

— «Мач»? — Тук встал, невзначай отдавив ногу ругнувшемуся Скарлету, и уставился на заплывавший смолой порез. Джон и Назир поднялись вслед за ним.

— Оп-па, а!.. — Джон потрогал свежий надрез, потёр липкие пальцы о ствол и оглянулся на соседний: — Они что, все такие?

— Мач! — сурово отозвался вожак, — поди сюда! Что это такое?

— Ничего… А что такого? Что он на меня кричит? — Мач смутно чувствовал, что названный брат согласен со Скарлетом, вот только почему?

— Ты деревья надписал, словно они твои, — заметил Тук.

Мач растерянно потряс головой, потом моргнул:

— Н-нет. А чьи?

— Вообще-то лес принадлежит королю, — задумчиво растянул Робин.

— А он обидится? Что я, ну это… — Мач ткнул пальцем в одно дерево, потом в другое. — А ты говорил, что деревья принадлежат всем…

Шервудцы новым взглядом посмотрели на деревья, потом на Мача. Повисло нехорошее молчание, и Мачу вдруг очень захотелось срочно в чём-нибудь признаться. Хотя бы в том, как подсыпал золу Скарлету.

Молчание прорвалось разом. Скарлет прохрипел: «Собственник проклятый!», Джон перекрыл его возгласом: «Без короля обходились!», Марион чирикнула: «Да подождите…», Робин насел на Тука: «Ты понимаешь, что сказал!» Тук попытался оправдаться, и гвалт пятерых голосов на целую минуту накрыл поляну, распугав на три мили в округе самых смелых птиц.

Так же внезапно галдёж умолк, и в наступившей тишине повис отчаянный вопль Тука:

— Может, стесать их?

Шервудцы перевели дыхание, пара Скарлет-Джон разом отозвалась: «Ты, что ли, будешь каждое тесать?!» и «Да что изменится, всё равно они меченые!», и Робин уже раскрыл рот для продолжения, но Марион выскочила на середину, подняв руки в стороны:

— Хватит!.. Что за глупости! Хватит!!.. Тихо!!.. Ничего же не случилось! — и повернулась к Мачу. Снова стало тихо, и снова шесть пар глаз уставились на Мача.

— Да не хотел я ничего такого, — он уже был готов расплакаться, но Марион обняла его рукой за плечо и повернулась к остальным:

— Он ничего не сделал! И хватит выдумывать. Вы ещё лес поделите, где чьи деревья!

— Чур, малину мне, — ухмыльнулся Маленький Джон, но тут же прикусил язык под возмущённым взглядом Марион.

— А я думал, в Шервуде Робин главный, — выдохнул Мач.

Робин Гуд неловко прокашлялся и оглядел всех по очереди; Марион свирепо взглянула в ответ и плотнее прижала к себе Мача, Мач уткнулся ей в плечо, Тук растерянно развёл руками, Джон так же растерянно пожал плечами, Скарлет скорчил рожу и повернулся вокруг себя.

— Назир, что скажешь?

Доселе молчавший Назир поднял взгляд на ближайшую надпись и сказал, что это не важно: кто не знает место лагеря, тот надписей не увидит, а кто увидит, и без них догадается, что здесь лагерь. Робин обвёл «весёлых ребят» взглядом:

— Все поняли? И хватит. Мач, больше не подписывай деревья. Не надо.

Перейти к продолжению

Также рекомендую:

1. Шервудский грамотей (ч.2)
2. Сон в летнюю ночь (шервудские будни)
3. «Робин из Шервуда»: сайты для героев фильма (1)